Александр Акулов

 

 

 

 

 

 

 

ЧАЙ

С МАНДОЛИНОЙ

 

 

 

 

Роман для интеллектуалов

 

 

 

Второе измененное  издание

 

 

УДК 882

ББК 84(2Рос-Рус)6

А 44

 

Ал. Акулов. Чай с мандолиной. Роман для интеллектуалов. 2010. — 310 с.

 

© Александр Акулов. Чай с мандолиной. 2004.

 

Акулов Александр Сергеевич. Чай с мандолиной. Роман для интеллектуалов. Издание второе измененное.

 

Первое издание: СПб., 2006.

ISBN 5-94158-087-8

 

   Герои "чаромана" сталкиваются с критическим обстоятельством, но реагируют на него по-разному. Одни отделываются красочным сно­видением, у других меняется поведение и характер, третьи начинают чудить; а некоторые находят в реальности такое, что и в фантазии мало кому придет в голову.

 

 

Мнение автора не совпадает

 с мнением героев.

 

Автор сохраняет за собой право

придерживаться иного круга идей,

нежели кем-то увиденный в книге.

 

 

 

 

 

 

 

Содержание

 

 

Вступление                                        стр.     5

 

Часть первая. "Наклон"                  стр.   13

 

Часть вторая. "Кишенье прорвы" стр.   35

 

Часть третья.  "Шрот"                      стр. 259

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

             

Фиолетовые

руки

на эмалевой

стене

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Вступление

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

     До отправления поезда оставалось двадцать ми­нут. По платформе шел стройный лысый че­ловек среднего роста с узеньким рюкзачком на одном плече. Лысач усмехался в усы, раз­гля­ды­вая группы суетящихся пассажиров. Усмешка, не­погасающие искры в глазах не скрывали забо­­ты, которая выражалась в на­пря­же­нии его шеи и пристальных взглядах на проводника каждого вагона. "Этот не подойдет, тот откажется, а здесь совсем ду­рак..." словно было написано в дви­жениях век и губ идущего. Наконец наш не­бро­с­ко одетый интеллигент, которого в первую се­кун­ду некоторые приняли бы и за банщика, ос­та­новился взглядом на подходящем объекте — солидном железнодорожнике с рас­­плыв­шим­­ся от жира розоватым лицом без ма­лей­шего загара и туловищем, имеющим вид слег­ка сплющенной двадцативедерной бочки. а­чаль­­ник по­­­езда, Сиротин В. Г." — значилось на прямоугольной бляхе. "Отлично! А я Анов С. В., — произнес про себя интеллигент, — инициалы для железки очень хороши!" Поприветствовав обладателя бляхи, Анов стал оживлен­но шептать ему чуть не в ухо. Начальник поезда начал выслушивать с большим вни­ма­нием, но тут же громко заявил:

   — Запрещено инструкцией! Нет такой ус­лу­ги!

   Анов принялся энергично возражать.

 

  Стоящий в стороне заинтригованный чужой беседой молодой человек в плаще, с деревянистым букетом под мышкой обладал отличнейшим слухом и ясно услышал: "Не посылка с тротилом! В бутыли спиртовой раствор. Не крепче водки. Понюхайте хоть сейчас. Обычное ветеринарное лекарство, пусть и дорогое".          

   Заметив на себе взгляд господина с букетом, Анов повернулся к смотревшему спиной и, достав две бумажки по сто долларов, как мог незаметно протянул господину в форме:

   — Столько будет и на конечной станции.

   — Подойдите к проводнику шестого вагона, — примирительно произнес начальник поезда, скажите, просил Вячеслав Григорьевич.  

 

 

  Человек в плаще поозирался по сторонам, бросил осторожненько букет на соседний путь, потом достал из кармана приборчик, подобный пейджеру, подрегулировал его и спрятал. Ог­лядев­шись еще раз, он двинулся к зданию вок­­зала. У двери шестого вагона знакомый нам про­ситель к этому времени дождался прохода нетерпеливых пассажиров и остался тет-а-тет с проводником. Успешно закончив зате­ян­ную опе­рацию, он пошел вслед за человеком, бросившим букет, и вскоре оказался рядом с поджида­ющей его у табло девушкой.

 

 Сюжет дан по съемке и прослушке (отдельные слова неразборчивы или затерты):

 

   А говоришь, не люблю. Видишь, рис­кую. Можно закатиться с тобой за город вместо командировки.

   — Что ты отдал?

   ......... ......... ...........  ............. ........................ ........ .........стоимостью  .... ......  ... за грамм, — ответил он и повел девушку к выходу.

   — Твои разлюбезные прионы?

   Совсем не то, но почти замена. .............. .......... .............  ......  ... .................. зато мозги не дырявит.

   — Додумались! И зачем?

   — Се истина глубока есть!

   И вздохнув добавил:

   — Жаль, наши мудрецы не советовали пере­ливать в ............. емкость. Было бы надежнее.

   — Ты нарочно пугаешь.

   — Сейчас! У тебя на этаже ужасов побольше будет!    

    — Там другой коленкор! А сам ты свой ....... не пробовал?

    Мысленно. А так дегустирую поч­ти всё ................ считается боль­шой кра­молой для тех, кто не кролик. Но кто тогда определит вкус? Неувязочка!

   — Кролик! Кролик! А я мучаюсь, думаю на кого ты, Анов, похож. Случайно не помнишь, какого вкуса ...........  ......? И почему нигде не упоминают об ощущении? Ес­­­ли не прионом, то чем-то другим ты мозг продырявил.

    — К чему ты это?

    — А вдруг завтра с утра проводник возьмет и опохмелится твоим раствором?

   — Синеватым? Для взбодрения у них есть ....... получше. Пассажирам продают втридорога. И не бойся, не из-за тебя отдал фляжку. Некому ехать. Посторонних гонцов искать? А Се­мен после Рейкьявика сразу ...........в Норвегию. Малость заработает на жизнь. Ну, а ты, ду­­маю, еще не позабыла вкус фруктовых зернышекТе­перь изредка то ..... послевкусие бы­вает от автомобильных выхлопов и перегретой резины. Ц....дикум-с!  

 

    — А если ......  ... выпьет ветеринарный модулятор? И почувствует себя... На каком све­­те?

   — Трудно ........ В точности никто не знает. И сколько ...... Гм… Почему не пересчитать ..... на килограммы? Если судить по овцам и коровам, человек будет танцевать быст­рый вальс, испытывать вертячку и одновременно медленно ..... на корточки, пока не хлоп­нется. А потом вследствие стресса за пол­часа вылечится от наваждения! И продолжит скучную жизнь дальше. Если больше пя­ти ........ то есть больше чайной ложки примет.

    — А если меньше?

   — Тогда и произойдет интересное. Спасительного стресса не наступит!! Тем более, если попадут в пищу микроколичества... Вот уж будут сновидения на ходу... Лишь бы .....бароны не заинтересовались. Однако мы много бол­та­ем. Нужно ...... звонить получателям. Пусть встречают ...... вагон.

 

   Анов подошел к таксофону, вставил карточ­­ку и после небольших мучений сделал пару звон­ков.

     ..... .... — "сны на ходу"? — спро­сила девушка, когда он освободился.

   — Да нет. Есть такие феномены. И гораздо ярче обычных снов. Многие смутно подозревают: сновидения на ходу — ..... для молодых кошек. Скажем, котята сплошь и рядом ловят в воздухе несуществу­ю­щих мышей. 

   — Похоже на то. Но люди — не коты полосатые хвостатые...

   — Сравнение не обязательное! Пойдем к .............! Зачем кошек вспоминать-напрягаться! Пер­вым торговый флот в голову идет... Умо­ра! — Анов за­молчал, думая о чем-то своем.

   — А ..... причем?

   — А при том! Начну с простого. Представь, что съела не совсем то или белены выпила и пошла при свете луны по темной улице. На дороге лежит-белеется ку­сок рваной газеты. Валяется себе кусок газеты, а тебе кажется, это голый ребенок с отрубленной головой. Ты уверена, именно безголовый ребенок, а потому ....... ..... и звонишь в милицию. Тебя окутывает страх, хватаешь ноги в руки и во всю прыть бе­жишь домой, пока тебя не поймали и не обвинили в убийстве собственного ребенка ко­то­рого никогда не было, — а по дороге следы запутываешь, иначе-де ...... собаки-ищей­ки те­бя найдут. Потом выдираешь на себе во­лосы и в ужасе растаптываешь .........

   — Могу понять, — заявила девушка, но ....... как сюда попадают?

   — Пример более сложный. ....... пакости не дают. Зато они часто курят не тот табак или совсем не табак после захода в Гавану или Сантьяго-де-Куба. Только из ...... — на них набрасываются нищие кубинцы: одно продать, другое выменять, а то и своровать у тех, кто рот разевает. А наши ....... теперь бы­вают во всяких Барранкилья, Баийя-Бланка и Бу­э­нос-Айресе. Вот и Бермудские треугольники: перед глазами уже не кусок газеты, а морская пена, меняющая очертания. При взгля­де на нее обалделые ......... воображают бог знает что. Потом годы, десятилетия думают: "Иные измерения на самом деле есть!". 

   Услышав эти слова, девушка упрямо покачала лбом:

  — Далась тебе Куба! Миражи и без табака-в-кавычках бывают.

   — Если поднимаются ........ пузыри с морского дна. Верить в них не обязательно — и без них хватает фокусов... При нагревании да­же от некоторых сортов свежего............... исходят глю­котворящие эманашки... Хорошо, его не вно­сят в за­крытые помещения. А бытовой газ? Тот, кто пользуется электроплитой, а не га­зовыми конфор­­ками, живет здоровее, но скучнее. Так пря­мо треугольники! Мой зна­ко­мый старпом видел гигантскую пла­нету Мер­­курий, выныривающую из Атлантиче­ского оке­ана. С ним было и другое приключение. Он купил в Веракрусе компакт-диск, года полтора болтался по ....... южных морей вокруг ......  ........ Потом располо­жился у себя в Подольске на отдых, принял ар­гентинский коктейлик, выкурил мексиканскую сигарку, включил проигрыватель, и морячку сдуру показалось, будто из дис­­ка вылетел то ли бог Кецалькоатль собственной персоной, то ли кто похуже, зашипел, как змея, закаркал, как ворона, и почти придушил ру­ками-крыльями...    

 

   — Не магия по сути? Покружился, остановился! Да еще в Подольске... — протянула девушка. — Я слышала, в Подольске один великий субъект изоб­рел Машину времени и запустил в нее холер­­ного вибриона.

   — Тебе про Фому, а ты про Ерему, — едва не обиделся Анов. Однако — стоп! Ты предложила .......! Недокружился… ОстановилсяНеизрасходованная ...... вертячки! Плюс перегиб времени. Зайдите, леди, к Полищукову за на­прав­лением в группу мозгового штурма! Ос­тавь­те спектрометр до пенсии! Я приземленнее смотрю на вещи, но заочно уразумел, из-за каких ликеров и наливок, при­го­тов­лен­ных на смеси обыкновенного спирта с колумбий­ским, ос­леп Хор­хе Луис Борхес, а до того его дед и отец. И не только ослеп. Но таки успел нужное дело сделать и до сего злосча­стия.

 

   — Про отца и деда не знаю. А Борхес-писатель заметил в зеркале кошку, которая пила молоко. В комнате кошек не было. Борхес удивился и принялся хохотать. Не сразу понял, что стреми­тельно слепнет.

   — Он заметил кошку после злоупотреблений…

   — Слушай! А я боюсь оказаться кошкой в зазеркалье. Вдруг тебя нач­нет заносить от хохота. Черт тебя знает! Дай деньги на такси. Я поеду к маме, а не на твою дачу!

  — В чем дело?! Не зря я терялся в догадках. Ты из-за Верочки дуешься? Извини за мораль. Люди, в том числе Верочки, с каждым годом ведут себя раскованнее… 

  — А для тебя она "Ве-роч-чка"? Нашел к кому применять уменьшительно-ласка­те­ль­­­­­­ные!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Часть первая

 

 

 

"НАКЛОН"

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

      1

 

   Облака рассеялись.

   Гэгг смотрел с высокого холма. Солнце све­тило из мириад мельчайших лужиц, оставшихся после короткого дождя. На много километров впередни одного стро­ения. Сни­зу по тропинке приближалась Лог, но Гэггу казалось, она идет отовсюду. Цвели травы, пели птицы, ясное небо поражало бездонностью. Но где-то сзади раздались гортанные крики. Через миг по­­добно призраку бесшумно выскочил мотоциклист или мопедист, проскрежетал колесом по гальке и припустил, нажимая на тормоза, к подошве холма.

    — Дорогу! Дорогу! — кричал лихач, катясь под гору с выключенным двигателем.

  По одну сторону тропинки плотно располагались кусты с колючками и деревья, по другую — вытянутая яма. Лог не намеривалась ни с того ни с сего ступать в траншею, полузасыпанную мусором и рыхлой землей с про­ш­ло­год­­ним бурым лапником. Она чуть шагнула в сторону, пытаясь балансировать меж­ду тро­пин­кой и траншеей. И, конечно, мотоцикл за­дел ее рулем. Мотоциклист чертыхнулся и мах­нул поч­ти под прямым углом вбок через коряги, терновник и боярышник, а Лог скатилась в нежелаемое и противное крошево ямы...  

   Гэгг успел увидеть летящего высоко над до­­линой и над железной дорогой гонщика на узком мотоцикле и бросился к Лог. Она упала мягко, но ударила предплечье о твердый край ямы.

   — Все нормально?

   Лог только простонала. Предплечье опухало. Лог сломала руку.

    — И ради этого ты полностью воплотилась в человека? Хватило бы внешней иллюзии… Я влез в оболочку наполовину – и то переборщил. Как тебе помогу?

 

  Поблизости на протяжении десятка километров не найти медпунктов. Надо делать шину. Гэгг осмотрел ближайшую осину и выбрал подходящую прочную ветку. Он стал раскачивать ее, пока она не треснула и не повисла на пахучих лубяных волокнах. Гэгг пожалел, что не нашел более сухого дерева. Повозиться с веткой еще пришлось. Оставалось снять с нее кору перочин­ным ножом. Было ощущение, всё тво­рит­ся где-то не здесь…    

   Эти двое "туристов-дикарей" пришли в себя от внезапного шума и топота. Из леса выскочили омоновцы в касках и с автоматами.

   — Где он? Где он? — закричали они, разглядывая след мотоцикла.

   Гэгг отлично знал, куда улетел мотоциклист, но задержался с ответом. Прикидываться непонимающим перед напором злых и вооруженных людей здесь не принято, и он махнул рукой не в ту сторону, где должен быть "гонщик", а по направлению дорожки. "Раз мы при­чи­нили кому-то зло, не будем повторять", — мгновенно промелькнуло перед ним оправдание.  

   Запыхавшиеся омоновцы не заметили рытвины, проскочили ее, уперлись взглядами в не смытый дождем след похожего мотоцикла и дружно побежали по ложному направлению.

   "А ведь человек в любом случае разбился! Причинить вред ему уже невозможно!" — подумал Гэгг, но вызывать назад зондеркоманду не захотел и продолжил заниматься обтесыванием куска ветки. Лог пару раз издала напоминающий стон звук, но неприятность переносила стой­ко.

   — Сильно болит?

   А ты как думаешь? Но же что-то силь­нее болит у того, кто прыгнул с этого "трамплина"…

   — Ты не могла настолько развернуть бегле­ца.

   Он повернул еще до столкновения. Толк­нул меня левой частью руля. Смелый не­уме­ха! Скорее, угнал технику во время погони.

   Прибинтовывая шарфиком кусок ветки к руке Лог, Гэгг представил себе судьбу мопедиста и произнес:

   — Кстати, если он спасся — то спасся! За дорогой — чужая территория, чужая милиция, вряд ли туда побегут те, кто его преследовал…

   — Спасай его дальше, а я пойду в сторону станции, непроницаемым тоном изрекла Лог, проверяя свободной рукой надежность шины. — Всё мелочи. Увидишь: наша миссия наполовину выполнена.

 

 

 

2

 

   В купе Николая — проводника шестого вагона — появился запыхавшийся Григорич:

   — Принял гостинец? Где он у тебя?

   — Стоит под сиденьем. 

  Григорич достал бутыль с жидкостью, слег­ка отливающей синим, отвернул пробку и поню­­хал:

  Ну и лгуны, интеллигенты проклятые! Го­­ворил, сорок градусов. Там девяносто, если не девяносто шесть. Тьфу!

   Григорич поставил бутыль на прежнее место и зло швырнул пробку на дно сундука. Не до конца открытое, упертое в тюфячок сиденье самопроизвольно захлопнулось, закрыло бутыль и лежащие рядом с ней коробки и узлы.  

  — А Катька твоя больше проводником не ездит?

  — А зачем ей? Она факультет закончила и определилась по своему делу.

  А мне жаль. Ловко она у тебя плясала. Ино­странцы так и кумарились, прямо с ума сходили, когда она заводила ногу за ногу. 

  — Слышал. Но при мне она плясок не устраивала. И вроде бы не плясала она, а просто приплясывала или пританцовывала, когда по вагону шла.

   — Вот-вот! Пританцовывала! И не обязательно шла. Иногда вижу: стоит, к стене прислонившись, а ноги под стук колес черт знает что выделывают. Итальянцы, болгары просто слюни пускали. А насмотревшись зре­лища, бежали в купе или в туалет — срочно трусы менять. Даже мне на то жаловались.     

  — А по трусам у нас больше Тамара специалистка. Не понимаю, чего в ней находят. Сорокалетняя тетка. Лицо картошка в мундире. На голове — шрам после катастрофы. Фигуры — не прослеживается. Во-о-още не фигура, а ящик из-под холодильника. Но всякие командирован­ные лишь увидят — сразу к ней под ушко: "А можно с тобой поспать?". Просто чудеса! Допет­рить не могу.

   — Не знаешь! Ври больше! Никогда не было с ней подобного. Десять, двадцать лет назад му­жи­ки пле­ва­ли с высоты на эту вечную холостячку. А сра­зу после катастрофы и началось. Особая магистраль сдви­ну­лось у нее в мозгах. Наверное, слышал?

   — О случае когда-то знал, но без подробностей…. Как катапультой ее выбросило...

   — И правда, катапультой! При столкновении поездов пробила головой двойное стекло, метров на двадцать отлетела от пути из-за центробежной силы на месте поворота. А в больнице близ станции ей повезло. Туда приехал оперировать шишку-еврея нейрохирург из Льво­­ва. Восемь­десят два осколка у Тамарочки из мозготуры выдрал. Сделал разминку перед основной задачей... С той поры и пошло! А не подшутил ли профессор? Может, проведал о никому не известной хитрости? По­жа­лел старую деву? Фокус здесь — не фокус, а жизнь вытворяет еще не то. Красавицы услаждаются уголочком разбитого корыта, страхолюдины — при трех мужьях и четырех любовниках.

   — Возникают вопросики. Бывают варианты, вдруг примкнул к разговору третий, мол­чав­ший до сих пор проводник и пропищал не­обычно тонким голоском: — Слышал я по FM за­гадку: "Отчего мистер Фрамм, молодой-здо­ро­вый-кра­сивый-ум­ный-обра­­­зован­ный и богатый, женился на миссис Брэгг, старой-бедной-глупой-не­кра­­си­вой и больной?"

   — Го-го-го! — заржал начальник поезда. — Я знаю почему! Да и вы оба знаете!

    И трое железнодорожников засмеялись так громко, что из соседнего купе высунулась недовольная женская голова:

   — Ребенка разбудите! Нельзя ли поспокойнее!?

   — Бабы только знают, раскрасить мордочку, — продолжил разговор тонкий голос, — а о прочем не подозревают.    

   — Они больше ма­жутся не для мужиков, а из форса перед подругами. Иначе бы рас­кра­ши­вались куда скромнее. Одна стре­мится забить другую своим видом. Чингачгуки — Великие змеи... Смотрят: у кого перьев больше.

    — А на меня осенью в пик листопада на­чи­нает действовать и расчумовая раскраска дамских физий. Появляется ощущение, будто от­кусил край неба, будто выспался в маковом поле. В чем дело? Витаминов не хватает или наоборот прет их избыток от прошедшего лета?

 

  На лице Николая прорисовалось мучительное непонимание. Он веселился вместе со всеми, но почему друзья веселятся — до него не доходило:

   А эта некрасивая и старая была очень хозяйственная и добрая?

   Начальник с другим проводником прыс­нули, зажимая ладонями рты.

   — Еще не встречал чуваков, прошу про­ще­ния, вьюношей, которые бы ценили дамскую хо­зяйственность и доброту...

   Теперь хохотали лишь двое. Николай застыл с открытым ртом.

   В проеме двери опять показалась недоволь­ная женская голова, глянула очень осуждающе и скрылась, как на секунду выглянувшая из облака луна.  

 

 

3

 

   — Что?! Что-о? — пропел опер. — Половина отряда вернулась назад. Никого не нашли. Другая половина отправилась к туннелю. Перекроют старое шоссе и будут опрашивать еду­щих и идущих.

   — А мы?

   — Звонила учительница из Гуляевки. Ее ученики видели у железки окровавленного дяденьку, а рядом с ним погнутый мопед. Где-то за светофором после развилки. Справа от линии. А от которой линии из двух — не сказала ни­чего внятного. Побоялась ошибиться.

   — Это в районе бывших дзотов. Там од­ни болота.

  — Делать нечего! Будем проверять.

 

   Но идти пешком милицейские не собирались. Оба их вседорожника с ревом въехали на железнодорожную насыпь и довольно быстро дви­нулись вперед, держа левый рельс между колесами. Неровное, судорожное, но в то же время ловкое и решительное движение машин напоминало боевик. "Какие кадры пропадают!" — про­изнес бы иной режиссер. Но режиссеров не было. Зато топающий нетвердой походкой старик, лет восьмидесяти, глядя на ребячество ментов, презрительно плюнул и пья­­­но произнес, жалуясь стихиям воздуха:

   — Ух, играются! Ух, делать циркачам нефиг!

 

 

   На светофоре держался красный свет. На развилке машины разъединились. Новая машина свер­нула, старая поехала прямо.          

   — Похоже, здесь, — выглянул из окна последней машины водитель. Пятеро высыпали наружу и принялись шарить по кустам. Со стороны их действия выглядели чрезвычайно уморительно. Взрослые солидные люди ходили взад-впе­ред, раздвигали ветки, пригибали подошвами тра­ву. Вскоре вся их униформа ока­залась в полынном крошеве, репьях, колючих се­менах че­реды.

   Пятеро разбрелись в разные стороны, под их ботинками захлюпала вода, кое-кто уже успел по колено провалиться в болото...  

    

   Вижу лежащий мопед! прокричал сержант, осматривавший ивняк у пожарной канавки.

   Остальные бросились к нему. Опер вызвал по рации вторую машину и спросил у сержанта:

   — И где раненый?

   — Нигде нет. Последний раз видели, когда он валялся под какой-то кривой ольхой.

   — То и я слышал, но где он валяется? — стоящий на сухом пригорке опер незаметно для себя наступил на маленький блестящий кружок и вдавил его в грязь…

   — Хозяин мопеда, насколько помню слова детей, то лежит без движения, держась за проткнутый живот, то ползет.

   Подъехала вторая машина. Четверо выскочили из нее и также стали осматривать заросли. В первую машину вернулись три милиционера, она проехала метров десять, съехала с рельса. Поиски продолжились и в новом месте.

  

   — ПО — О — Е — З-ДД! — закричал оставшийся у первой машины опер. 

   Водитель ринулся спасать стоящий на шпалах второй автомобиль.

 

       

4

 

  Пройдя целое поле — две трети пространства от горизонта до горизонта, Дмитрий Пещный вознамерился глянуть на часы. А рука непривычно легка: часов на ней не оказалось. Их не удалось найти в сумке. "Остались на месте привала", — подумал он. Возвращаться на­зад к тун­нелю не хотелось. Прошагав еще метров пять, Дмитрий понял, просто так дело оставить не хочет. Циферблат часов состоял не из двенадцати, а из двадцати четырех больших делений. Из-за этой особенности было нельзя перепутать утро и вечер. Такими часами хорошо пользоваться за Северным тропиком или не­­вы­лаз­но находясь в пещере, погребе или среди не­сти­хающей бури... Да и причем здесь буря! Над головой — серое небо. Редко когда видны звезды и солнце. А человеку, который часто бодр­ствует по двое суток, для отдыха достаточно когда девять часов, а когда и час... Пришел домой в семь вечера, уснул. Через час проснулся, но откуда известно через час? Можно вообразить, проспал шар земной и опа­з­дываешь!

 

  Предвидение — на поверхности. Насторожиться бы раньше. Много раз Дмитрий собирался переустановить врущий календарь, но тайное суеверное чувство его останавливало. А если не нужны дни-недели-месяцы, то как бы не требуются и минуты с секундами. Категория времени падает на бок.

 

   И все же Пещный двинулся назад. Но это: перед туннелем крутятся человек пятна­дцать милиционеров с автоматами наизго­тов­ку. Некоторые в касках. Проходить неожи­данный заслон нисколько не улыба­лось. Дмит­рий свернул с дороги на тропинку, ведущую к небольшому озерцу, и решил по­дождать на его берегу момента, когда события изменятся. Подойдя к воде и постояв пару минут, опираясь на голубовато-се­рый валун, Пещ­ный сознал: переждать не дадут, дорогу к туннелю не освободят. И действительно: вскоре от камышей вблизи туннеля оторвалась и рванулась по дороге в сторону Пещного милицейская ма­ши­на, вонзилась в боль­шую лужу, подбро­сила воду вверх, лихо развернулась и остано­вилась в пяти метрах от валуна.

   Из машины вышел высокий старший лей­те­нант, сопровождаемый двумя автоматчи­ками, и потребовал у Пещного документы. Спорить Пещ­ный не собирался. Надо пола­гать, на высокого большее впечатление про­извело не удостоверение личности, но лежа­щий в корочках железнодорожный билет "С-Петербург Шап­ки" с надписью "туда и об­ратно". После очень дол­гих и весь­ма не­скром­ных расспросов о том о сем милицио­неры осведомились у Дмитрия, не видел ли он на дороге или в кювете лежащего человека. Переспрашивали они раз пять, буд­то не дове­ряя первым полученным ответам, и, уходя, старший спро­сил еще раз: "Ну и? Нигде никто не валялся?".

  После этого эпизода Пещный решил забыть про исчезнувшие часы с двадцатью че­тырьмя боль­­шими делениями ("Хай идут, пока не заржавеют") и пошел не к туннелю и не к станции, а по грунтовой дороге, идущей через поле к возвышающейся вдали каланче. Пещ­ный полагал: рядом с ка­ланчой или силосной башней — точнее распознать сооружение не уда­валось — находится разъезд. Путь вроде бы нигде не затапли­вало, беспрерывно сворачивать на поле или на спасительные кочки не было необхо­димости.

 

  Метров через пятьсот пути, слева между полем и дорогой, лежал человек в позе эмбриона. Слегка дергался и по­виз­гивал. Эта картинка, сопряженная со странны­ми действиями милиции, чертила в голове Дмитрия убывающую в прошлое искру, в которой светилось многое, но не хватало слов и мыс­лей, не хватало шестого чувства, чтобы рас­шиф­ро­вать поданный с неба знак, пометить его требуемым титлом. Впереди на дороге спустилась с холма группа автомобилей. Из них один — милицейский.

  Но машина прогазовала мимо. Зато рядом с лежащим вдруг вырос долговязый джент­ль­мен и, обратившись к дороге, принялся голосовать…  

 

 

 

5

 

  Помощник машиниста на расстоянии в два-три поездных состава заметил стоящий поперек рельсов раскрытый милицейский джипик. Да там, где — ни до­рог, ни переездов. Рядом с джипикомни души. Солн­це играло на стек­лах автомобиля. От­чаянный свет сине-фиоле­тового маячка еле виделся в сияющем мареве. 

   

 

   — Очумели! — почти неслышно про­мычал помощник, давая оглушительный сигнал. Ему пришла в голову мысль: ма­шину вели пьяные, сдуру махнули по путям, а, попав в плен к на­сыпи, не сразу осознали, как силь­но приспичило. "Ишь, скромники! Делали бы свое дело, не от­ходя от тачки, а лучше — прямо в ней".

  Джипик оставался на том же месте. Почти не разжимая зубов, помощник произнес в микрофон команду на торможение, принялся крутить маховички. Страшно закряхтели тормоза, посыпались искры из буксов.

  В вагонах полетели с верхних полок чемоданы, пассажиры и прочее. Во многих купе закатались по полу бутылки. Ле­тя­щие пассажиры хватались руками за что ни попадя, даже за лишенные плафонов бестене­вые лам­пы. Головы ниженаходящихся убе­лялись от паров ртути и осколков олюминофоренного стекла. Минут через две­над­цать поезд вновь набрал обыч­ный ход — ибо в джип ус­пел влететь расстегнутый, рас­поя­сан­ный сотруд­ник, виртуозно съехать с рельса, а затем затормозить авто, держа бам­пер под углом сорок пять градусов к горизон­тали — так показалось оглянувшемуся назад ведущему поезд железнодорожнику.

   — Ай! Пронесло! — вытирая тыльной стороной руки физиономию, произнес он вслух — Даже сообщать о происшествии не хочется…

 

 

 

 

 

6

 

   Однако пассажиры далеко не поняли сути, не уловили и момента, когда беда их миновала.

   Вос­поль­зо­вав­шись общим замешательством, наи­бо­лее пред­при­им­чивые полезли в чу­жие сум­ки и баулы, а кое-кто даже заглянул в соседние купе: "Всё ли, дес­кать, у вас в порядке? Никто не ушибся?" — и мгновенно умывался острой эмоцией, найдя купе обезлюдевшим, но с атрибутами респектабельности. Толь­­­ко некоторые из пассажиров ста­ли поглядывать направо — налево.

   Особое беспокойство проявил Ипполит Недуев, в нарушение правил везший в пассажирском вагоне восемьдесят четыре видеоре­ко­дера.  Шишки достались охраннику Шад­рину.

   — Эй ты, Шадрин! — резко, но вполголоса исторг из себя Ипполит. — Чего прохлаждаешься? Шуруди!

   — И сам вижу: пора… — промычал охранник.

   Вот самвиж и порай! Порай! Кто тебе ме­­­шает?

 

   Товар располагался в нескольких обычных купе и купе проводника. Вчера при­шлось изрядно раскошелиться за каждое из восьмидесяти че­тырех мест. В пути всякий раз, когда Ипполи­том овладевало беспокойство, неизменно раз­да­ва­лось: "Шадрин" или "Эй, ты, Шадрин!", но дело заключалось не в словах, а в интонации. Имен­но по ней Шадрин догадывался, чего от него добиваются. Шадрин бегал по вагону, пересчитывал, делал вид, будто поправляет веревки, заново перевязывает, натягивает, а фактически проверял: нет ли перед ним пустой коробки вместо упакованной техники? Месяца три на­зад они с Ипполитом дали маху и поте­ряли треть товара — брокерская прора­бот­ка пошла насмарку. Делая обходы, охран­ник вовсю демонстрировал свойства ужа, котен­ка и лисы одновременно, был вальяж­ным, веж­ли­вым, остроумным — иначе бы его выбросили с незаконных мест вместе с това­ром, невзирая на словечко, замолвленное проводником и сде­лан­ные пассажирам мел­кие подарки. Сейчас Шад­рин взялся за гене­ральную проверку. А отошедшим от испуга пассажирам хотелось веселиться. Они словно бы заново родились и особенно настой­чиво принимались издеваться над Шад­ри­ным. Шадрин отшучивался, но при плохом обо­роте вполне мог наплевать на свои обя­занности и как следует врезать. Это чувство­валось, но люди в вагонах попадались чаще не из робкого десятка. Издевались больше не над деятельностью Шадрина, а над его внешно­стью. Пробритое место на затылке Шадрина ску­по об­растало хилыми во­лосками, а из центра плеш­ки выступал кусочек мозга — не слишком давно сюда ударили бутылкой. Впрочем, череп этого бывшего десантника оказался крепок, под­го­тов­лен и не к та­ким неприятностям. Ме­дики тогда обработали рану, но и не подумали вырезать ку­сочек выступающей ткани. Сейчас, пе­ре­счи­ты­вая коробки на полках, Шад­рин маши­наль­но проверял двумя пальцами и на­личие на голове наружного мозга дурная при­вычка толь­­ко возникла, но претендовала на неис­ко­ре­ни­мость. Пас­­сажиры были в курсе проис­шед­ших с ох­ран­ни­ком событий. Некоторые из них даже про­сили разрешения потрогать вы­ступ.

   Потрогать шишечку на голове у дяди вдруг пожелал и один­на­дца­ти­лет­ний Ва­лик, но ма­ма ему упор­но не позволяла и на­конец заявила: "Пощупаешь, пощупаешь — у тебя воз­ни­к­нет". Валик внял ее словам и перестал приставать. А си­дящая напротив дама лет пятидесяти шести вос­кликнула с суеверным ужасом:

   — Да разве можно такое говорить ребенку! Он впитывает услышанное и до скончания веков держит в себе мамашины заклинания. Ва­ши слова — приговор, скрытый Дамоклов меч!

   — Преувеличиваете. Да и заостряете его внимание. Замечание я, конечно, приму к сведению, но как воспитывать иначе? — нарочито холодным тоном произнесла мать.  

 

7

 

  Начальник поезда обходил вагоны. Если не считать синяков и ссадин у двух-трех пассажиров, всё обошлось без драм и несчастий. 

   — Вот и ладно! Вот всегда бы так отделываться! — говорил себе под нос Вячеслав Григорьевич. — А ведь у нас — каждый второй мародер: сгорит на бойком месте ларек — сразу человек сорок в пепле роются, ноги друг другу отдавливают...

   На полу в купе проводника шестого вагона блестела пахнущая спиртом лужа. Жидкость быстро испарялась.      

   — Что здесь стряслось? — спросил на­чаль­ник и произнес: — М-да! — когда до него дошло, в чем дело. 

    

   Стеклянная фляга лежала на боку. Григорич перелил оставшуюся жидкость в бутылку из-под водки, потом закрутил на пустой бутыли пробку. Николай с интересом следил за эти­ми манипуляциями.

    

   — Есть у тебя большой пластиковый пакет? — спросил начальник поезда.

   — А слева лежит.

   Григорич бросил укупоренную флягу в пакет, потом схватил с полки пассатижи и ударил ими через пакет по стеклу. Раздался звон.

   — Это и покажешь встречающим, — потряхивая звенящими осколками, добавил Гри­горич, — заодно расскажи о происшествии на путях.  

 

8

 

   По шестому вагону разносили чай. Чай все наш­ли очень вкусным. Он был крепок и имел необычный привкус. А подаваемый са­­хар поражал голубоватым оттенком. Но напиток пили. Кто-то исключительно для успокоения.

 

   В одном из купе ехали студент электро­тех­ни­чес­кого университета Воскресов и сак­со­фо­нист Пи­тиримов, более известный в Пе­тер­бурге по прозвищу Петерман. Они впервые увидели друг друга в поезде и на внешний взгляд казались противоположностями: длинный, худой, во­лосатый, свет­ло-русый Воскресов и низенький, квадратненький, лы­сенький, с примесью знакомой, но нераспознаваемой неславянской черноты Пи­тиримов. Студент лицом походил на пе­сенно-есе­нин­ного деревенского поэта начала два­дцатого века, а музыкант — на Окуджаву.  Питиримов вез с собой новенький сак­со­фон, а Вос­кресов — сумку с книгами. Отнюдь не с учебниками.  

   — Антиквариат! — удивился Окуд­жа­ва-Питиримов, словно впервые уткнувшись зрением в торча­щие из раскрытой сумки переплеты.

   Студент чуть не полностью выложил ее содержимое. На столе образовался букинистический развал. Окуджава принялся перебирать вет­хие томики:

   Так… Вера Рудич, Емельянов-Ко­хан­ский, Евсеев-Сидоров, Сергей Кречетов, Констан­тин Диксон... Ну, уж Рудич и Сидорова читать ни за какие коврижки не стал бы, у Диксона поглядеть пятое-десятое стоит. И я когда-то интересовался этим пластом. Правда, живые книги не попадались. Листал альманахи и журналы. Подавили, подавили авторов. А Кречетова-то! Валерий Брю­сов ступ­ню приложил. Обругал бы маэстро. Есть по­хожий случай: я другую фигуру — Голощекина порицаю за то, что захватил монополию в питерском джазеПодзабыл, подзабыл Давид минимализм с авангардом. Джона Колтрейна, и того поминать не любит! Дюк Эллингтон, да Дюк Эллин­­г­­тон с Диззи Гиллеспи — деваться просто некуда! И, конечно, бить, бить нужно тех свежень­ких кру­ассанов, которые в мятых брюках и нечищеных ботинках выходят на сцену, но поу­чать — за кулисами. На всю вселенную зачем вещать об их доморощен­ности? Компрометация джаза! 

 

   Окуджава-Питиримов положил перед собой то­мик Сергея Кречетова и начал бережно перелистывать.

   — Книгоиздательство "Грифъ". 1910. Обложка А. Арштама.

     

       Я летучій корсаръ. Я скиталецъ морей.

       Видитъ в бурю мой призрачный взглядъ.

       . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

                 

       ВѢнчанный Божій серпъ,

                                властительный Аттила,

       Пою тебя всей страстью слабых устъ.   

                    

     . . . . . .

 

   — А вот его Юлиан Отступник. О чем здесь говорится?

 

        И все ж ты жив. И в смертной сѢни

         Для Красоты забвенья нѢтъ.

         Я пред тобой клоню колѢни,

         Безумецъ, Кесарь и Поэтъ!

 

   — А  дальше?

 

        Куда иду я?.. О, если знать бы!

         Я только путникъ, лишенный силъ,

         В краю, гдѢ вѢдьмы справляютъ свадьбы

         И бродятъ в полѢ огни могилъ.

 

   — А можно я запишу одно стихотворение? Здесь четыре строфы. Последняя звучит:

 

    О Царь отверженныхъ! О радость позабытыхъ!

     О претворяющій в восторгъ земную боль!

     Ты въ заревѢ вѢковъ — как сфинксъ

                                                      на черныхъ плитахъ,

     Владыка гордыхъ сновъ,                         

                                                   священный Алкоголь!

  

   — Перепишите хоть все страницы, — заявил Антон Воскресов. — Вы упомянули Брюсова. Этот поэт — гораздо слабее Бальмонта, Блока, Гиппиус, Волошина… Мастеровитее ко­го-то из них, но роли не играет... Важен результат! Однако если бы некий диктатор заставил меня на выбор написать чью-то биографию, то я выбрал бы биографию Валерия Брю­сова. Не понимаю, в чем дело. Будто гениальные символисты — полудурки и при­­дурки; сифилитик от рождения Блок нравил­ся как человек экзальтированным курсисткам и Ах­матовой; один Брю­­сов — нормальный, но не в нормальности дело! Купчик и купчик! Воображал себя Боэцием, жил за счет пробочной фабрики, продал себя большевикам. Может, они и убили его. Но есть в нем что-то блестящее… Объяснить не мо­­гу…

   И я не могу мысленно объяснить, но чув­ством — тоже чувствую! — возгласил Питиримов.     

    

  И другое купе превратилось в избу-чи­таль­ню. Валик читал книгу-перевертыш: "Али­са в стра­­не чудес" и "Алиса в Зазеркалье", а его мама Юлия — "Конь бледный" Савинкова.

   — Алиса опúсалась! — восторженно произнес Валик.

   — Описáлась?

   — Опúсалась!

   — Ох, не помню такого.

 

 

   Зато в других купе никто ничего не читал.  Даже глянцевые журналы не красовались на столиках. А серенькие и желтенькие издания, купленные по недоразумению у прошедших по­езд насквозь глухих, блатных и нищих, давно втиснули в багаж или выбросили. 

  Правда, в третьем купе пятого вагона находились три очень книжных человека. Один из них даже прослыл чернокнижником, другой — поэтом, третий — Шалтай-болтаем. У чернокнижника была фамилия Симов, у поэта — Ива­нòвич, а Шалтай-болтая звали Руслан Околе­сов. Околесов резко выделялся изо всех. По внешнему виду, поведению и разговору он пред­ставлял собой еще ту штучку. Прозвище очень этому соответствовало.  

  Троица встретилась впервые. Симов и Околесов наотрез отказались от предложен­ного Ивановичем коньяка, но оба обрадовались, когда поэт купил в соседнем вагоне пять пачек чая.

   — Откуда пачки? — удивился Симов. — Зелье из экономии заказывают в мешках.

   — Раз на раз не приходится, — ответствовал Иванович.

   На троицу напала жажда. Оставшуюся дорогу они тем и занимались, что кипятили ки­пя­тильником бутылочную воду и заваривали чай. Воспользовавшись обстоятельствами, Иванович подливал и подливал соседям в чай коньяка. Те особо не возражали. Сам поэт пил и просто коньяк, и в соста­ве чая, а потому быстро окосел из-за чрезмерного разбавления.

 

   — Первый раз вижу такую привычку, — удивился Руслан.

   — И я первый раз вижу, — не возражал Иванович, — хотя ее и придумал. А привычка разумная! Люди пьют для того, чтобы опьянеть! Значит, меры к тому надо принимать! А то, дескать, не разбавляю, не разбавляю… А чего ты, хрен, не разбавляешь, если пьешь для опьянения?! Тогда — разбавляй! Пьет, знаете ли, а пья­неть не хочет. Не пей тогда! Чего на­до? Один идиотизм в подлунном мире.

   На тираде Иванович об­мяк и посуровел. Всю остальную дорогу он толь­ко слушал и почти не говорил.

   Далее состоялся…

 

 

 

РАЗГОВОР  ОКОЛЕСОВА

И  СИМОВА

О ВЕЩАХ ТАИНСТВЕННЫХ.

(нам при нем

быть не полагается)

 

9

 

   Поезд прибыл с опозданием на сорок минут одновременно с другим московским составом. Это сбило с толку некоторых ожидающих. У Николая посылочку не потребовали.

   — Не забрали остатки сладки? — изу­мился Григорич. — Вообще никто не появился? Дела! Наверное, пошли к четвертому пути. А нас будут в Москве искать! Ты что думаешь? Вот. Отдай пакет со стекляшками и бу­тыл­ку Катьке. А там пусть созвани­ва­ют­ся. И чаю нашего подбрось Катьке. Хо­рош чай. Жалко вы­бра­сывать на ветер, отдавать всякому встреч­но­му-по­пе­реч­ному. Там у тебя и еще один сорт есть? Тот хуже. Иностран­цы жалуются. Его отдай барыгам. Сплавят где-нибудь по де­шевке. Благо картинку на пачки изюмы кра­сивую при­ле­пили. Буд­то с флакона духов сняли. Чинара, понимаете ли, ин­­стру­мент му­зы­каль­ный, тетка заголенная… Точно с древ­ней парфюмерии! Надо же догадались! Ловко вывернулись с художником! А пас­­са­жиры не увидят этой мазюкенции. И прошла пора, когда тешились подоб­ными красотами. Как в прорву они прова­ли­лись…

 

   — Да не бойся, не бойся ты за Катьку! Не бандиты бутыль передавали! Будут разговаривать со мной! Ты меня знаешь! Я со всеми посчита­юсь!  

  

 

 

 

 

 

 

 

Часть вторая

 

 

 

"КИШЕНЬЕ

 

 ПРОРВЫ"

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Эффекты № 1 и № 2

(тип ювенильный; тип феминный)

                            

1

 

   — А почему полотенца в мусорном ведре? Константин, что здесь творится?

    — Что? Где?

    — Не видишь!?

    — Это да! Любимая тряпота в грязи! Ха-ха-ха! Блаженной памяти — pia memoriae

   — Не вижу ничего смешного! Сам выстирал?

   — Хы-хы-хы! Я начинаю вникать. Ты пова­ди­лась развешивать полотенца на кухне, а Валик — на кухне мыться. Наверное, когда вымыл руки, дернул за одно, остальные тряпки посы­па­лись! Хы-хы-хы!

                    Та-ра-ра-бумбия!

                    Сижу на тумбе я,

                    И ноги свесил я…

   — Смеешься опять? Чебутыкина зачем из себя корчишь?

   Константин, отец Валика, не сказал ни слова и пошел к себе. Некогда разбираться с че­пу­хой. В комнате-кабинете один ящик стола чуть приоткрыт. Из щелки неряшливо торчал согнутый вдвое кусок шнура от элек­тро­брит­вы...

   "Вот это да! Константин потянул ящик. — Dementia!" 

   Вилку шнура кто-то разобрал, болтов рядом с ней не было... Скорее, кто-то разбирал и  бритву, а потом неумело соединил наружные части. Их краяне заподлицо. Кон­стантин вотк­нул голые провода в розетку и начал щелкать выключателем. Брит­ва не работала.

   — Интересно, а чем теперь бриться? Долотом или шилом? Или бутылочным стек­лыш­ком? — вслух подумал Константин. — Что теперь буду делать вечером? Бороду отпускать?

    Вошла Юлия:  

    — Ах, ты не знаешь, что сегодня делать! Зато я знаю. Отпрыска воспитывать!

 

   Константин задумался. Срок для воспитательных действий у него остался небольшой: года полтора-два. Потом Валик наверняка обрастет интеллектом и до него словом и делом будет не достать, морально оторвется, начнет вращаться по своей орбите. А до сего момента предпринимать воспитательные меры не удавалось: три года Константин вообще не жил с семьей, плюс целый год работал без выходных и по две смены; после этого трудился около го­да только дома, и весь год ему приходилось ин­тенсивно заглаживать сле­ды долгого от­сут­ствия. Конечно, о репрессивных мерах по­сле рез­кого оборота событий не могло быть и речи. А теперь меры нужно принимать! Непривычно! Да еще ругать не из-за людей, а из-за вещей. И какая раз­ни­ца, люди или вещи? Где кончаются одни и начинаются другие? Все ерундой мазаны. Om­nia va­ni­tas.

   — Вернется, немедленно его — ко мне, — под­ытожил неприятные размышления Константин. 

     Да уж! — огрызнулась Юлия.

  В своей комнате он включал и выключал мо­нитор, перескакивал с одного дела на другое, устраивал паузы; отвлекаясь, разглядывая картины и даже рисунок обоев, — а Валик где-то гулял. У кого в одиннадцать лет такое свободное детство? Кто другой умер бы с зависти! А этот гуляет, сколько хочет; ломает электробритвы и замачивает чистые полотенца в кухонных отбросах. Константин тоже не отказался бы от подобного кайфа! "…сижу на тумбе я, и ноги свесил я, ох как весел я… Если бы догадался, и сам сотворил похожее назло Юлии. Вне сомнения".

   Наконец, ближе к полуночи, раздался звонок в дверь. Ожидаемые слова Юлии "Где гулял?" не прозвучали.

   — О-о-о-о! — простонала Юлия. — Где изварзакался? Где изорвался? Проще всё сразу вы­бро­сить, чем мыть и штопать...

    — Мы с Сенькой были под мостом. Там лучше, чем в Саблинских пещерах. Были сначала с одной стороны моста, потом с другой, потом вышли, и одна тетя попросила нас проводить пьяного мужика до дома, он не туда шел и ничего не видел вокруг, а когда сказал: "Дом четырнадцать", мы его довели до дома че­­тырнадцать, но оказалось не на той ули­це, оказалось на другой, затем мы довели мужика до дома, потом опять вернулись под мост и были сначала с другой стороны моста, а потом с этой стороны моста, потом мы потом...

   — И будет потом-попом, суп с котофеем-котом, — добавила Юлия.

 Константин начал морально готовиться. На­строй? Какой настрой? Взять среднее между ин­­кви­зи­тором и злым львом? Добавить в этот компот немного рассерженного медведя-ша­­туна и иезуита? И обязательно — частицу от предупреждающего крика петуха там или гуся и от тупого взгляда унтера Пришибеева…

 

   Валик вошел.

   — Добрый вечер, папа!

   — Тэ-экс!

   — Кто такой Тэ-Экс?

   — А сякой! — и Константин достал ос­тан­ки бритвы. — Это что?

   — Бритва.

   — Я тебе дам, бритва! — вдруг заорал папаша.

   Скандала Валик не ожидал, здесь на него не повышали голос.

   — Я тебе дам, бритва! — железобетонным голосом повторил Константин и ударил кулаком по столу, поднялся, схватил Валика за руку и потащил на кухню. — Что это, что это? — начал он тыкать в лицо Валику полотенца.

   Бритва — дело ясное, но падающих полотенец Валик не видел и не понял значение бестолкового тыканья.

   — По-ло-тен-ца! — пропищал-пропел Валик. Происходившее налетело на него шква­­лом.

   — А это? — и родитель стал дергать его за изорванную испачканную джинсовую курт­­ку.

   — Порвал пьяница, а потом упал в лужу и потащил меня за собой, — машинально от­­ветил Валя, но он уже давно отсутствовал, он давно вылетел из квартиры и летел где-то далеко, где-то высоко. Криков он не слышал, дерганий не ощущал. Где он летел? Под ним не чувствовалось земли, под ним и над ним не виделось облаков, плыли то светлые, то сумеречные пространства, пролетали пятна-сущ­ества, похожие на белых аистов, но бесклю­­­вые... Полет сам по себе и не­ве­со­мость, непостижимая тяга и отсутствие при­сут­ствия, бес­те­лес­ность. Ког­да-то и где-то. Всегда и везде. Нигде. А в квартире стоял не Валик, а, его де­сяти­ты­сяч­ная часть. Валика не было, он растворился, исчез. Неразборчиво говорили два го­лоса, то по отдельности, то вместе. Оказалось: некому узнавать голоса. Они то ругали Валика, то ругали друг друга.

 

 

 

2

 

   Далеко за полночь в квартире на двенадцатом этаже царило веселье. Там ничего не празд­новали и запоздало отмечали всё: раз в год можно позволить излишества. Вчера встре­тили давно потерян­ных зна­комых и пригласили. Собрались и уютно ус­тро­ились два заядлых курильщика, а с ними — трое, покуривающих за компанию. Ув­леклись разговором и "дымогарку" заметили не сразу. Потребовалось срочно открывать окна и двери. Однако курить продолжали и во время проветривания. Дым по коридорам, вестибюлям шел, как от пожара. Но креп­­­кий запах пепель­ницы, распространившийся по­всю­ду, спа­сал слу­чай­ных свидетелей от паники. "Надо же, веселятся!" — приходило кому-то в голову. Дело обстояло не так: избыточное курение сгла­­жи­ва­ло трения в общении и не особо большое раз­но­образие закусок, запаздывания в их подаче. За чем-то надлежало бежать то в одни, то в другие "24 часа" (половина ночных лавочек, конечно, выставила таблички "Закрыто"), что-то следовало спешно готовить. Не­взирая на трения и неразбериху, застолье грозило про­длиться до утра. Благо запасы обновлялись, стопки стояли мелкие, а курили гораздо боль­ше, чем пили. 

 

  В три часа ночи при паузе в разговоре, когда курильщики-собутыльники смотрели перед собой глазами ёжкиных кроликов, пару минут собираясь с мыслями, когда в окна жел­то и остро глянула большая выпуклая луна, в клубах дыма обозначился закутанный в белый саван призрак. Призрак шел прямо на общество и еле заметно пошатывался. То ли действительно по­ша­тывался, то ли просто толчками вздрагивал. Женщины завизжали. Призрак медленно, поступью вибриру­ю­ще­го манекена, приближался к столу. Хлопнулась в обморок представительная дама, сидевшая с краю. Хозяин квартиры привстал на своем месте: 

   — Вот штука! Смотрите! К нам Валик при­шел! А Сенька-то давно спит!

   Явился действительно Валик, закутанный в белую простыню, словно в тогу.

   — Валик — лунатик! — добавил хозяин и, спохватившись, приложил указательный палец к губам.

   Валик повернул и двинулся к комнате Сени, постоял там перед дверью, будто слушая до­носящееся оттуда равномерное сопение, потом направился к открытому окну и начал взби­раться на подоконник. Хозяин удержал его.

    

   Дамы опять поразились виду Валика. Маль­чик ничем не отличался от призрака. Мож­­но подумать, простыню вокруг его тела обернул высококлассный театральный ко­стю­мер. Выра­же­ние лица Валика, весь его облик были особенны, казались отсветом иного мира. Веяло чем-то неуловимо общим между маль­чиком-лу­на­ти­ком и молью, между этим лунатиком и хищной ночной птицей, летучей мышью... 

 

 

 

3

 

  Валика вернули домой. Сенин отец больше поражался не лунатизму, а поведению майорши Климовой:

   — Ну и тетки! Управы на них нет. В девять вечера наши суслики направились домой, а она подняла из канавы замызганного пьяницу. Ну, самаритянка, и вела бы его! А она обрадовалась, когда нашла тимуровцев! Пол­го­рода обо­шли, пока тот название своей улицы вспом­нил. А когда привели, алкоголик в благодарность достал но­жик из-за голенища.     

    — Какой еще ножик? — изумилась только недавно присоединившаяся к компании Юлия.

    Наверное, обычный, очень ножевный и бле­стящий! Вначале алкаш отыскал у себя дома пол-литра и предложил своим провожатым, а поскольку те отказались, сильно обозлился, стал махать ножиком. Совсем ничего не соображал. А жена его, матрешка чертова, меняла памперсы своему карапузу, плевать ей с высоты на си­ту­ацию: де новые собутыльники притопали.

 

 

   Возвращенный Валик немедленно уснул, но ему почудилось: сразу же проснулся. Таки постиг: не проснулся на самом деле и спит, но во время этого сна можно открывать глаза и запро­­сто разглядывать комнату. Освещенная лунным све­том, видимая изнутри сна комната очень страшила, в ней присутство­вало лишнее. Среди матово-мо­лоч­ной темноты на про­­тиво­по­лож­ной стене, наверху, зияла ос­вещенная полусветом ам­бразура. Ни­ког­да рань­­­ше не возникало ничего подобного. Из амбразуры на­половину торчал сла­бо све­тя­щийся белесо-се­ро-ко­рич­невый пель­­мень величиной с боль­шую тарелку. Пельмень был живой и очень умный. Он всё воспринимал, хотя на его лице не различались глаза. Он что-то собирался сказать Валику, но Валик смежил веки и узрел шею и голову жирафа. "Это пельмень превратился в него", — подумал Валик.

    — Я не жираф, — изрек жираф.

   За головой жирафа тянулась шея, но отсутствовали туловище и ноги. И Валик понял, это не шея. Голова жирафа взмахнула огромными крыль­ями и полетела. Да не шея то, а сложенные и опущенные вниз крылья. Крылья часто замелькали. Существо повисло в воздухе.

   "Насекомое какое-то", — подумал Валик.

   — Меня зовут Кири, — заявило насекомое.

   — Кири! — повторил Валик.

   — Нет! Кири-Кири!

   — Кири-Кири?

   — Нет! Кири-Кири-Кири!

   — Кири-Кири-Кири-Кири?

   — Молодец! Теперь ты уяснил! Первый раз вижу таких сообразительных. 

 

  Валик открыл глаза. Оно находилось у стены, почти на месте пельменя. Находилось оно: Кири-Кири-Кири-Кири-Кири... И крыльев у него оказалось очень много. Не счесть…                                        

 

4

 

   "Здоров, совершенно здоров, — резюмировала про себя детский невролог, еще не старая дама с сеткой разветвленнейших тонких морщинок на лице, — и нечего посылать к психиатру. Однако палка о двух концах. Говорить: "Он здоров" — нельзя в данной ситуации. Да, и поди ты! Всё не проверишь. Не отправлять же его ни с того ни сего на рентген или на томографию!" — и, кое-как поборов приступ хронического тика, авторитетно произнесла вслух:

   — Ничего особенного. Отвлекайте чем-то, чтобы не выходил ночью из дома.

   — Чем можно отвлечь?

   — Поставьте на кухне интересную светлую игрушку, лучше светящуюся. Оборудуйте, в конце концов, аквариум. Купите золотых рыбок или барбусов. Не выключайте ночью свет в аквариуме.  

    — Думаете, будет достаточно?

   — Рецепт я выпишу. Но главное — поведение. Вы попытались устроить Валику головомойку, но случай не тот. Обратившись к снохождению, "хитрый" мальчуган стал искать ком­форт, который потерял у себя дома.        

    Я виновата. Теперь буду уделять ему боль­ше внимания.

    Уделяйте! А эти капельки закажите и да­вайте на ночь.

 

 

5

 

   Прошло два дня. В час ночи Юлия решила заглянуть в комнату ребенка. Валик не спал, сидел на кровати, обхватив колени.

   — Снова в окно смотришь? — спросила мама.

   — А туда смотрю, — Валик показал рукой.

   Мать взглянула в том направлении и увидела несовместимое ни с чем. В воздухе парила не то медуза, не то неизвестная науке сова, не то большое крылатое членистоногое. Хорошо раз­­глядеть и определить узримое, не удавалось из-за частого мелькания и мерцания всего.

   — Ой! А что это?

   — Кири!

   — Кири?

   — Кири — это Кири-Кири, а не он и не она! Дальше!

   — Ничего не понимаю.

   — Кири-Кири-Кири — моль…

   — Моль?

   — Небесная моль, не из нашего мира.   

   — Откуда она взялась?

   — Из гриба-пельменя.

   — А это что?

   — Так выглядит висящая на стене старая шляпа, когда на нее смотришь сквозь сон, который видишь во сне, когда знаешь, не спишь, хотя ты спишь в двенадцати снах из шестнадцати… Комната меняется, стена меняется, слов­но она перед тобой первый раз в жизни. Шля­­па на стене, если ее не узнаешь, кажется чем-то живым, глядящим. Или даже вся шляпа один большой повернутый в глубину глаз, который создает сновидения…

   — Вот навертел, вот навертел! У тебя голова от бредятины не разболелась?

   — А почему она должна болеть? Разве бредятина, если то, о чем я говорю, реально? Ты забыла, показанное тебе? По­смот­ри туда, посмотри.

   Мать опять посмотрела в ту сторону и опять произнесла: "Ой!"

 

 

 

 

6

 

   — Слушай, Костя. А Валик Кири-Ки­ри на­шел...

   — Подумаешь! Я тоже Кири-Кири помню... Или как оно там называется. В детской книжке есть картинка. Животное некое, возмож­но, птица. Впрочем, я не уверен. И название очень знакомое… Гм… да где же я про него слышал?  Чудеса в решете!

   — Не в решете, а настоящие чудеса!

   — А здесь ты брось рассказывать сказки! Я тебя знаю: в плане чудес и снов ты еще хуже Валика. Каждому свое нравится. Работать бы вам обоим лабораторными крысками, точнее, подсадными утками у каш­пи­ров­ских или иже с ними...

 

   Юлия обиделась и вышла. Она заново попыталась навести мосты к сыну:

   — Твой Кири-Кири… Давай выбросим дурацкую шляпу, которая его порождает!

   — Нет! Нет! Оээнэ не он! Не он! Это не Кири-Кири. Уже Кири-Кири-Кири-Кири...

   — А мне разница! Он не шляпа и не пельмень...

   — Не пельмень. В поезде не дала мне потрогать шишку на голове охранника ныне вон она какая, — добавил толстым голосом Ва­лик, — и на тебя хочет перейти. В новые времена нужно пить из каждого копытца. Иначе по­том пожалеешь. 

   — Что теперь это? Призрак? Привидение?

   — Не призрак. Не привидение и не походящее на него, но подобный увеличенной молекуле. Он возникает и без шляпы.

    — И рукой можно потрогать?

    — Потрогай-потрогай! Лишь бы рука не от­ва­лилась!

    — Слушай, Валик, а мы умом не тронемся?

    — Ну, мам, ты даешь! Впрочем, если тебе очень хочется... А я точно не тронусь!

    — Ишь ты! Самоуверенный, будто папаша!

 

7

 

    Очередным вечером Юлия опять зашла в комнату сына. Свет не горел.

    — Вызываешь его?

    — Тс! Оэнэ-э — здесь! 

    Указывая в сторону ощущаемого, но еще незримого призрака, Валик стал дрожать. Потом он начал трястись, смотря в одну и ту же точку. Тряска передалась и ей. И здесь Кири-Кири возник или возникло на совершенно пустом месте — там, где он ранее себя не изображал. На этот раз он—оно был—было похож—похоже на лошадиный череп.

   — А змея гробовая да не выползет? — прошептала вопрос Юлия.

   — Давно выползла и уползла, — равнодушно ответил призрак.

 

 

8

 

   — Ну, сегодня выныривало Кири-Кири? — спросила Юлия у стоящего во дворе дома Валика.

   — Которое Кири-Кири?

   — А хоть второе-парнòе...

   — Прямо сейчас! Оно, онэ не было-булэ.

   — Ждешь?

   Зачем? Я его и делаю. Буду делать сей­час.

 

   Валик принялся дуть себе в ладони. Потом сложил обе руки трубкой, поднес их ко рту и принялся попеременно то дуть, то дудеть. Потренировавшись, он навел этот рупор на невидимую точ­ку неба и пронзительно засвистел. Его свист быст­ро на­брал сверхвысокий тон и перестал быть слы­шимым. Звук, и правда, исчез, но Валик продолжал напрягаться и словно бы ими­ти­ро­вать процесс. Внезапно Валик прекратил свою странную деятель­ность и застыл как при каталепсии. Его левая рука оставалась у рта, правая опустилась, рот остался открытым, на щеках замерли ямочки. Казалось, Валик потерял способность дышать. Прошло минуты три. Вдруг в небе раздался тонкий звук, затем — хлопанье тысяч крыл… Новым светилом с мас­ко­об­раз­ным луноликим ли­цом появился-по­я­ви­лось Ки­ри-Ки­ри, и не в комнате, а на улице средь бела дня… 

    

 

9

 

   "Что происходит с Валиком? — в очередной раз задала себе вопрос Юлия. — Когда это началось с ним? С той поры, как он завернулся в простыню и отправился наверх к Сеньке? Наверное... А не раньше? Когда раньше? Не в поезде?.. Он читал книжку про Алису в Зазеркалье и плел разный вздор. Вот тебе на! Алиса у него описалась. Надо перечитать и про­ве­рить. Да, но попробуй решиться на подобное!"

   Льюиса Кэрролла Юлия не любила. Для чего две его книжонки детям и научным работникам? Ну, дети — дело понятное. Их хлебом не корми, только подавай бес­толковые муль­тики. А научные работники? Выпендри­ва­ются! Нашлось, о чем писать статьи! Кто ру­бит сук, на котором сидит! А там есть, о чем раз­гла­голь­ствовать. И с "Маленьким принцем" Сент-Эк­зюпери та же история. Есть Принц, есть разные планеты и Лис, изображающий из себя то Сократа, то доброго сказочника... Скукотища! Разве такое имеет смысл читать? Лью­ис Кэрролл, в отличие от Экзюпери, конечно, не скучен, но не читаетсяПросмотришь стра­ни­цу-другую, отложишь, займешься другими де­ла­ми… Кэрролла при­ходилось бережно откладывать в сто­рону. Правда, некоторые дамские бро­шюрки Юлия вообще не могла читать, не могла осилить в них и одного абзаца. Если бы она их купила, то они сами собой стали бы выпадать из рук. А кэрролловская Алиса лежит и ле­жит, а потом смотришь: две недели валяется рас­крытая книжка… Насильно заставлять себя читать? А зачем это нужно? Другое, может, и нуж­но, но здесь сказка! Кто будет из-за фантазий мучиться!

   Юлия отправилась в кабинет Константина и быстро там нашла академическое издание "Али­­сы". Рядом с ним на стеллаже была масса книг об этой книге, ее героине и ее авторе. "Уже лучше! обрадовалась Юлия. Какой-нибудь след да найду!" Она принялась листать все, что ей попалось.  

  

  И бросились в глаза строчки:

   ...фаллос помечает излишек и недостаток, ка­ча­ясь от одного к другому...

 ...Алиса — история орального регресса...

   ...всякое зафиксированное или начертанное слово разлагается на шумовые, пищеварительные или экскрементальные куски...

   ...бог — признак сигнификации...

   ...тело ребенка подобно пещере, полной интроецированных свирепых чудовищ, которые стараются перехватить хороший объект...

   ...Бармаглот простирается в обоих направлениях сразу...

   ...пространство шахматной доски, которое нуж­­но пересечь, откровенно представляет эрогенные зоны...

   ...способ просохнуть...  

   ...неудачные попытки эпилептиков стать ши­зо­френиками...

 

  Юлия вспомнила дедушкин домик в Сестро­рецке. Каждый август в нем собирались разномастные бородачи. Двадцать лет назад они ус­тра­ивали длинные дискуссии, на которых час­то звучали имена Фердинанда де Соссюра и Ро­мана Якобсона. Десять лет назад эти имена перестали упоминаться, зато по­сто­янно говори­ли об Арто, Батае и Ролане Барте. По­том мода на них прош­ла и грянули те особенные фамилии, ко­то­рые ныне украшают корешки книг Константина. Юлия глянула на корешки. Ничего себе! — между ни­ми промелькнули чер­ные плос­кие че­ло­ве­ко­по­доб­ные фигуры и скры­лись.  

   "Черные человечки! Черные человечки! — про­шеп­тала вслух Юлия. — Дожилась! Теперь и гномики мерещатся!"

   До бородачей чердак в Сестрорецке снимал молодой баптист. Ходили слухи, будто он свих­нулся на толковании библии и умер в дурдоме.

   Вдруг Юлия увидела: книги об Алисе еще не кончились. Правее стояли тома с серо-зе­ле­ны­ми, похоже, плесневелыми корешками. "Дело рук еще одного сумасшед­­шего, переплетчика Матвея! — узнала Юлия стиль. — Был директором НИИ. И до чего дошел! Что значит не уехать за границу вовремя! Говорят, умер от белой горячки!" Юлия достала тома. В матвеевских переплетах — отпечатанные на матричном принтере апокрифы третьего тысячелетия. Мелькнули названия:

 

Алиса и демон Дедекинда

 

Алиса и дельта-функция Дирака

 

Алиса и бутылка Клейна....

 

   Юлия решила заглянуть в "Бутылку Клейна". Лучше бы она этого не делала! От многочисленных вклеенных иллюстраций повело соз­нание, помутилось в голове, в глазах все закача­лось. "Вон она какая, белая горячка!" Юлии стало попеременно казаться: страницы кни­ги то слишком велики: боль­­ше комнаты, боль­ше города; то слишком ма­лы: меньше почтовой марки, меньше хлеб­ной крошки... Юлия машинально затрясла головой. Книга стала вро­­де обычной, величиной в две ладони и пропала. Осталась парящая в воздухе бутылка Клей­на с нарисованной на ее боку Алисой. Из бутылки высунулся страшный черный человечек с красным петушиным гребнем и прокри­чал:

   — Кири — ки — ки! Кири — ки — ки! Кири — ки — ки!   

 

 

10

 

   Вот уже Юлии стали сниться плоские черные человечки. Вначале возникал один. Потом к нему по одному, по два подбегали ос­таль­ные. Человечки дудели в соломинки, ще­ко­тали ими друг друга. Порой Юлии чудилось: не соломин­ки, а пишущие стержни для ручек. Когда человечков набиралось достаточно, один из них начинал кричать что-ни­будь в духе "Нет! Нет! Нельзя! Нельзя! Этого не имеем пра­ва допустить! Такого не бывает!". Другие че­­ловечки по­вторяли его слова, а изредка выкрикивали свои.

 

  Сон есть сон. Присниться может и то и се. Од­нако в сумерках, или в пасмурный день, или в ясный день где-нибудь в тени Юлии стала замечать человечков и наяву. Но если во сне они виделись черными, то наяву ча­ще обретали мертвенно-серый облик, но оставались по-преж­­­не­­му плоскими. Их удавалось различить только в про­­филь. Когда кто-нибудь из них становился прямо — он тут же исчезал.

  Другой бы с происходящим смирился или даже чем-то заинтересовался, но не Юлия! Да и в чем особая разница между человечками и мышами? Способна ли настоящая городская жен­­­щи­­на потерпеть соседство по­след­них?!  

 

 

11

 

 Константин внезапно опять исчез. Исчез, как сделал это пять лет назад, не давая объяснений. Провалился в бутылку Клей­на.

 

 

 

 

 

 

 

 

Контроль:

бесконтрольный (КБ)

 

   ...почва под ногами перестала сотрясаться, но еще откуда-то из глубин доносилось гудениеДро­жали столбы и чахлые деревца. Пещный очнулся. Он словно впервые ощутил себя здесь.

  Несчетные огромные каменные постройки смотрятся бараками. Застыли тяжелые гусенич­ные ма­ши­ны, напоминавшие тягачи-но­си­те­ли баллистических ракет. Безлюдье. Забытые лет десять на­зад горы из угля, гальки, песка и бог весть чего. Дорога, испещренная отпечатками стальных гусениц, вела туда, где бараки плав­но переходили во внутренний город, выглядев­ший мощнее любого микрорайона.

  Метров семьсот Дмитрий протопал по дороге и оказался среди зданий и про­мыш­лен­ных сооружений. Заброшены многоэтаж­­ные построй­­ки, их окна не светятся, посреди стен — мно­гочисленные проломы. Однако идти через эти дебри приятнее, чем через спальную застройку: нет утоми­тельных взору плоских крыш, у окон неодинаковые размеры, детали не выстраиваются в нудные ряды. Поражала нестан­дарт­ность выступов, кажущаяся легкость массивных корпусов. "Не излишества, во всем функциональное назначе­ние", — подумал он. Вот будто бы обычная ци­вильная улица... Дмитрий глянул налево, и его чуть не ударило иным миром: на "цивиль­ной" улице валялся, извращая перс­пек­ти­ву, портовый башенный кран, в стороне — еще один, задетый первым при падении, и обрушивший пять-шесть зданий. Какая мелочь по сравнению с кранами-ги­ган­тами падшие тридцатипятиметровые сталь­ные опоры высоковольтной линии элек­­тро­пе­ре­дач.

   А где-то видел Пещный эту кучу металлолома! Где? Если нормально с мозгами, то уз­реть подобное можно исключительно в мистическом сне, да и то после хорошего отравле­ния.

   Запретная зона. Но проходных и КПП не найти. Некий каньон на пути. Пещный стал спу­с­каться и обнаружил, что спускается не в глубокую канаву или карьер, а в технологиче­ский лаз, идущий в почти замкнутый сверху длинный желоб. С противоположной стороны подземной трассы не выбраться: над головой выросли мощные своды тонкая полоска неба оста­лась, но толку от нее! Ведь он не муха и не может ползать по стенам и потолку! Пещный глянул направо. Поворот же­лоба. Он пошел в этом направлении. А если сейчас пойдет жидкость?! Впереди обзор наполовину засло­няла куча из похожих на биль­ярдные шары каменных шариков. Куча скри­пела, хотя Пещный стоял непод­вижно. Он задрал голову и увидел в чрезвы­чайно омерзитель­ном ракурсе тол­стяка-вели­ка­на в салатном комбинезоне, ка­рабкаю­ще­го­ся наверх. Ага! Ввер­ху слева шлюз или пробоина. Рабочий в комби­незоне, не обращая внимания на Пещного, направлялся по скрипящему камню в сто­ро­ну светлой полосы. "Уд­­рал со своей подземной работы посреди сме­ны и вернется для от­метки где-то под ут­ро", — сообразил Дмитрий и двинулся вслед за рабочим. Хо­рошо, подвернулся не­ожи­дан­ный про­водник. Ина­че пришлось бы умирать по­среди выж­жен­­ной мерт­вой зоны, маски­рующей не­из­вест­­но для чего предназначен­ное агонизирующее пред­­при­ятие.

 

 

   Пещный теперь шел по обычной дороге. Да­леко перед ним блестел огнями город. Скоро шоссе. А ведь не первый раз внезапно оказываешься за тру­бами, яма­ми, заборами, колючими про­волоками! Чу­дом удается туда просочиться. И всегда возникает проблема: "Как оттуда выбраться?". Постоянно — одно и то же. Много раз повторяется. Неизвестно, когда кончится. Мож­но не думать о сегодняшнем происшествии! Ведь не так давно Пещный ни с того ни с сего очутился на тер­ритории другого режимного пред­при­я­тия, а имен­­но, мясокомбината "Сам­сон" и, конечно, без про­пуска и вертолета.

  

 

Эффект № 3

плюс покушение

на новый объект

 

   — Битый хрусталь — прямо в мусоропровод, — рекомендовал Дюмов. — И пусть вместо бутыли — бутылочка. Ее отдадут мне. Я понял, уже от­дали. Я к их заведению — никакого отношения. Попросил средство в случайном раз­говоре. Для птичек и морских свинок. А себе препарат для крупной жив­ности закажут заново.

   — Действительно эта жидкость такая дорогая? — поинтересовалась Катя.

   — Смотря для кого. Для покупателя дорогая. Новинка. На заводах ее не производят. А стоимость для продавца символическая. Зная ноу-хау, легко насинтезировать целые бочки.

   

   Дюмов еще раз поблагодарил и стал прощать­ся.

 

    — А может быть, выпьете чаю?

    — Чаю? Я сейчас не хочу...— и, заметив не­довольное выражение Катиного лица, продолжил, — я бы выпил воды с чем-нибудь...

    — Зачем пить воду, если есть чай!

    — Я не о том говорю, не о пряниках и прочем. Только о идущем в кипяток вместо заварки и сахара.

    — Добавим в кипяток. У меня есть "Джемес-Едомес".

   — Это что за фрукт?

   — Правда, фрукт. Поймете сами.       

  Усевшись за стол, Дюмов оглядел стены. На них висели большие и малые картины в рамах; на полотнах — узкоглазые девуш­ки-гурии в раз­нообразных позах, девушки в одеждах и без одежд, с мандолинами в руках, с розовыми розами в хитро заплетенных черных волосах. Туники или куски тканей на относительно одетых вакханках изображались так, словно их развевал и сби­вал на одну сторону сильный ветер. При том небеса на картинах оставались сол­неч­ны и ясны: без намека на ураган. Пейзажные кусты и деревья оставались идиллично не­движ­ны, свисали всевозможные райские плоды, из листвы выглядывали барашки, ко­зоч­ки. Куда там музам и грациям до гурий! Высококлассно исполненной и дорогой цыган­щины Дю­мов не встречал лет двадцать. Гурии были родом из детства. "Это и есть "Дже­мес-Ед­о­­­мес", — произнес он про себя.

   Другой "Джемес-Едомес" оказался перед ним в розетке для варенья.

 

 

   — Я сегодня ночью видела домового, — за­я­вила Катя. — Желтый старичок, росточком в две ладошки. Вышагивал туда-сюда по кро­вати. Куклой-Айболитом. Но без креста. Говорил, говорил. Как-то скрипуче. И чем-то щел­кал. Щелк-щелк! Щелк-щелк! И опять го­ворил, говорил, на­скри­пывал. Я ничего не запом­­нила. Кто бы мне все пояснил.

   — А что произошло вчера? Не приходил ли к тебе твой папаша, железнодорожник? Или чей-­то дед девяностолетний? Поп? Учитель? Мили­ция не забредала? — задавал наводящие во­про­сы Дюмов. — Сверчок или кузнечик под острые чувства концерты не устра­и­ва­л?

   — Вчера? Вчера — ни-че-го. Никто не приходил. А ночью — другой сон. Снилась пещера с большими люстрами и зеркальными сте­нами. Но главное не это. Я сидела на диване, зажмурила глаза и сразу же полетела, полетела над эскалаторами станции метро "Пет­рог­рад­ская". Два эс­ка­латора двигались. Двигались еле-еле. На них стояли живые люди, но потусторонние какие-то; внизу сидела дежурная. А я... Я летела под потолком, — заплакала Катя. — Такое случалось и раньше. Раза три. И всегда почему-то станция метро "Пет­ро­град­ская"... Но люди живые, живые! Не тени! Пусть и не от мира сего! На собственные похороны едущие, в подземный мир, в ад стремящиеся! Я специально потом отправилась на Пет­роград­­скую. Та дежурная внизу и сидела. На сте­нах туннеля те самые трещины.

   — Вот он "Джемес-Едомес"! Я думаю, ты просто кого-то потеряла и хочешь найти, — заметил Дюмов.

   — Ищу, ищу! — твердо произнесла Катя. — Но не скажу кого.

   — На Петроградской?   

   Катя не ответила. Вместо продолжения разговора, она подошла к му­зы­каль­но­му центру и нажала кнопку. Послышалась му­зыка. Вроде бы восточная. Вернее, почти восточная. Маленькие бара­бан­чики. Слабенькие тре­ще­точки. Свирель и одновременно ритм враща­ющегося колеса. Колесо, — конечно, мандала. Ти­хий голос. Доносятся звуки мантроподобные и вмес­те с тем далеко не индийские, откровенно суфийские. Музыка громче и громче. Ритм — быстрее. Катя встала, задвинула стул и принялась вращаться, превращаться в ман­далу. Трим-трим, трам-трам. Трим-трим, трам-трам....

 

 

  Похоже, и Дюмов принялся танцевать, хотя и не думал подниматься с места. Катя то убы­стря­ла движения, то замедляла, то приближалась, то удалялась. Прежде подобные восточ­ные сольные танцы устраивали в небольших помещениях кафе или библиотек. Но находился тогда он где-то в четвертом или даже шестом ряду. Головы и туловища впе­редисидящих заслоняли ноги танцующих. А как смотреть на танец, не видя ног? Зре­лище подобное курению с закрытыми глазами.

   Посторонние мысли исчезли. Дю­мов опять растворился в гармонии танца. Труд­но понять, действует боль­ше сам танец или музыка? Будто бы танец танца с музыкой. Постепенно все стало выпуклей, яснее. Смысл обозначился чет­­че. Да это Камасутра с Брахмапутры! Внятный танец отдавания. Проявился пик. После чего наступило рассредоточение. Катя продолжала механически свои движения словно за­ве­ден­ная, но через пару секунд вошла в абсолютный транс. Да, вошла в транс! Именно! Усталости ни капельки. Только ляжки мелькают! Энергии на два тепловоза хватит! Дюмов опять по­грузился в свои мысли. Топот голых пяток его уже не смущал. Истина обозначилась слишком про­сто и ярко.

   "Оч здорово и хорошо, но чокнутых и расслабленных нельзя трогать. Ишь чего! Ишь ты, древняя жрица любви! Эдемо-адская музыка! Здесь все пятницы равны... Пря­мо засасывает! Прямо туда, с двадцать седьмого этажа! Кроме того, отсутствуют прэзервы. Раз они отсутствуют, значит, про­должение отпадает. Звёзд­ное небо над нами, а мо­ральный закон — внутри вирусов и риккетсий. И не в поцелуйных вирусах дело! Здесь — пропасть! Такая лизда, звезда — черная дыра".

 

   Катя сделала еще несколько па и повернулась. Халат на ней превратился в развева­ю­щий­ся картинный кусок ткани. Не хватало, правда, роз и мандолины.

   "Стоп! А ведь я ее некогда видел! Видел! И знаю где. Она сама была проводницей. Чудеса. А ведь два года назад в вагоне обошлось почему-то без аптекарских выдумок. Узнала! Точ­но узнала, но промолчала..."

 

   Поторчав из вежливости еще минут двад­цать, порасхвалив танец, небрежно приголубив на прощанье Катю-жрицу, Дюмов от­правился в прихожую. Чего-то он испугался. В коридоре Петр заметил много стоящих на полу картин, повернутых изображением к стене.

    — Дозволяется смотреть?

    — Да сколько угодно.

    Шикарные супермодерные на­тюр­мор­ты. Ра­нее подобные Дюмову не попадались.

   — А почему они здесь как бедные родственники?

   — Не хочу портить колорит жилища.

    — В самом деле?

    — Конечно. Искусство — это искусство, а жизнь есть жизнь. Не надо их путать. Для моей жизни важнее гуси-лебеди, дивнорогие пятнистые олени — то, к чему я привыкла с детства, но не музейные ценности.

    — А кто автор натюрмортов?

    — Никто.

    — Правда, никто?

    — Ох, простите меня за грубость. Может быть, теперь выпьете чаю?

    — Да. Теперь бы я не отказался. (Дюмов вспомнил, в прихожую по направлению к выхо­ду он идет третий или четвертый раз. А не повторяется ли сегодняшний день? Колдовство немыслимое. Просто ман­да­ла вращается.)

   Когда Катя отвернулась, Дюмов глянул на часы: он просидел здесь больше пяти часов.

 

   Дюмов проторчал у Кати еще минут сорок. Но чай от папаши-проводника он не выпил. Ухо­дя, оставил напиток нетронутым.  "Вот ведь царство тридесятое! про­из­нес он про себя. — Оторопь, оторопь откуда-то! Откуда ветер дует? Но чувствую, этот ветер догонит! Цай! Цай! Очень холосый цай!"  

  И тут узрел Дюмов, кто такой домовой, кто Айболит. Роль домового или Айболита он дол­жен играть сам! Но не смог. Ушел в сторону. А почему? А потому. Есть в тропических лесах на берегу Лимпопо неизвестные науке чудища, поедающие в пер­вую очередь лекарей!

     

    — Черт! — произнес вслух Петр Дюмов, уже порядочно отойдя от парадного. К нему пришли мысли, что Катю он видел не только в поезде. "Где, где? Ёлки-подтёлки, да где же? На станции метро "Петроградская"! И про­ез­жая на эскалаторах навстречу друг другу, они, бывало, ширялись взглядами. Да и в вестибюле чуть не сталкивались грудь грудью. Но все происходило на периферии сознания. Пред­став­ления об этом теперь дались с трудом, то ли как воспоминания о старых давно забытых снах, то ли — как о своеобычной и запретной подпольно-па­рал­лель­ной жизни.

   "Черт! — еще раз вспомнил лукаваго Дюмов. — А чего ради я должен всякий раз оказываться Дон Жуаном, если я не Дон Жуан? То в проходной невзначай поджидает короткая юб­ка, то на трамвайной остановке, хотя ловить некого и нечего. Пусть поздним числом возникают угрызения совести... Де не воспользовался горячим мо­мен­том... И понимаешь, схватываешь подобные си­­ту­ации кра­­еш­ком ума, вернее, мил­лиметром или микроном серого вещества, ибо сидит внутри не то святой Иероним, не то святой Антоний. Недаром за голубого сплошь и рядом принимают. А ведь я не голубой, а ... гм… другого цвета. Только еще тогда, в предпервой молодости, милицейское злоключе­ние сделало жестким, и эта иноцветность покрылась гарью, пеплом, бесчувственностью, не развилась до полной кондиции, а потом испарилась вообще". И прозвучала в мозгу песня старорежимных танц­­пло­щадок:

                  

             Не рыжий йя, не рыжий,

             Не рыжий йя, а зо-оло-то-о-ой!

 

   Простой советский лесбиян, как будто требующий неоднократных и пронзительных сигналов и словно их не желающий, клю­ющий по редкой прихоти на приставания на­стой­чивые и да­леко не все. Пры-ынцес-са на горошине... Возведенная в куб...

 

   "А это? О чем я?" — изумился сам себе Дю­мов.

   "Нет, не о кубе. Всё о квадратном корне из минус единицы", — ответил властным непререкаемым тоном внутренний голос.

 

 

   Опять вспомнилась песенка о рыжем.

   — Салатой! — неожиданно вслух произнес Дюмов и добавил про себя: — Там. Там. За об­лаками. Плавает в обчественной проруби... Сек­рет полишинелей-ювелиров-парфюме­ров... Вос­по­­минание о будущемА хваленая духовность про­исхождением не оттуда ли?! Конечно, оттуда! Ведь шестьсот миллионов лет назад у червеобраз­ных прапредков ланцетни­ка поменялись местами голова и хвост. Настоящее вредительство на скотном дворе!

 

  Да-а! Прекрасно! Лжеобъяснение! И ничего другого? А коляска на эскалаторе? Ширялись взглядами... Отскочило колесо у инвалидной ко­ляски на том эскалаторе, запрыгало, закрути­лось мандалой. Все миры в нем, все миры. Коляс­ка опрокинулась, инвалид — лысиной в сту­пе­ни. Эскалатор никто не остановил. Не остановил вообще! Что творилось… И паника! Паника!.. А было ли? Может быть, сие не было? Помнит Дю­мов отмученное? Помнит и не таит?

  Прячется темное и непроница­е­мое за пленкой двадцать второго сознания… Там, там они, настоящие презервативы, и больше нигде. Отделяют одну жизнь от другой, мгно­вения — друг от друга, создают иллюзию забывания, незнания, неможества и множества. 

 

 

 

Эффект № 4

 

   На некоторых особо секретных военных сбо­рах старшего сержанта Татьяну Быстрову съе­ли "партизаны". Сначала просто покусы­ва­ли и же­вали, выплевывая, а затем проглотили це­ликом. Первую неделю эти резервисты — ка­пи­­таны и лейтенанты — оказывали ей знаки вни­мания, во всем помогали, а наблюдая за ее походкой, цокали языками; вторую неделю ее пе­рестали замечать, с ней прекратили здоровать­ся, тем более она как младшая по званию дол­жна отдавать честь первая. Зато по­сле­дую­щие дни над ней откровенно издевались, ее третировали, каждое ее действие, слово, детали внешности неприлично ком­мен­тировали и языками не цокали, а дико улюлюкали. Быстрова почувствовала, что поехала... Куда-то поехала такая преж­де надменная, твердая и непреклонная... Гла­за стар­шего сержанта стали часто находиться на мокром мес­те, нос и веки покраснели. Пудра уже не спасала.

 

   Кадровые полковники всё это видели, но разводили руками: "Нечего, дескать, делать! Не смогла женщина себя поставить!". И уре­зо­ни­вать переростков-лоботрясов пол­ков­ни­­ки пы­­­та­лись, а толку — нуль; инстинкты рас­по­я­сав­шейся толпы неискоренимы. Кон­крет­ных за­чин­щиков или ви­нов­ников не найти, игра идет без правил. Нашли себе мужики гнус­­­ную забаву со скуки да за отсутствием других, более подходящих и доступных баб. "И набрали-то кого! — рассуждал начальник факультета. — Кроме двух человек, одна шушера. Идут на смену ВУСа. По своей специальности не работают. Потому и залетели — пардон, попали в списки. А Сизиков, Сизиков-то по докумен­там получил офицерское звание в восемнад­цать лет. Просто отлично! И от армии отмазали, и от военной кафедры. А коли есть мохнатая рука, отчего на сборы загремел? Не иначе опять от чего-то отмазывают. Либо от милиции, либо от прокуратуры..."

 

  Если остальные жили в офицерском общежитии по три человека в комнате, то Быстрову поселили одну. На этом ее привилегии кон­чились. Отдельный душ и отдельный туалет ей не полагались. А в главное здание, где располагался кабинет личной гигиены для вольнонаемных жен­щин, дежурный пропускал только с восьми утра до вось­ми вечера.

 

  Но были и вещи из ряда вон. В замочной сква­­жине двери ее комнаты почти всегда торчал чей-то глаз; занавешивать скважину, заставлять ее стулом — напрасная трата сил. Со временем стали находиться шутники, что просовывали в скважину металлический прутик, им они срывали занавески, опрокидывали заграды. Как-то, вернувшись с занятий, Татьяна сама во­ору­жи­лась чьим-то забытым в коридоре прутиком. Она решила обязательно проткнуть очеред­но­му нахалу глаз, этим пометить и уличить на­рушителя спокойствия. Но устроить военную хитрость не удалось: ведь глаз наблюдал за ней, а не она за глазом. После всякой попытки урезонить преследователей издевательства лишь уси­­ливались. В замочную сква­жину теперь и смотрели, и дудели, свистели, а по ночам мычали, кукарекали, периодически ими­­­тировали кри­ки ополоумевшей самки тираннозавра. Последние зву­ки, безобразные и страшные, модулировались так, что в их ин­тонации ясно, хотя и карикатурно-иро­ни­чес­ки, про­све­чивал Венерин бугорок, по­тусторон­не-сверхъ­­­ес­тественные неню­­­­­­фар­­ные стра­­да­ния.

   На сем дело не остановилось. В ночь с суб­­боты на воскресенье Быстрова читала при свете настольной лампы рассказы Михаила Бул­гакова. Или рассказ попался интересный, или Татьяна устала за неделю, но она подозрительного не почувствовала. Она странного не поняла, когда на коврик перед ее кроватью полилось. В свете лампы блес­нула радуга-дуга…

 

  Позже до нее дошло: из замочной скважины опять незаметно выдавили ключ, а некий опив­ший­ся пива чокнутый мастерски при­ставил к сква­жине мужское орудие и пустил длинную струю.

   От лужи вознесся омерзительнейший запах, и Татьяна тут же принялась восстанавливать порядок, а мокрую тряпку и коврик выбросила в окно. "Вот дура! — обругала себя Татьяна. — Не вызвала дежурного по части! А теперь ни­чего никому не докажешь!"

 

   В довершение бед начальник факультета повышения квалификации приказал Быстровой раз в неделю выдавать слушателям денеж­ное довольствие. Пачки с деньгами Быстро­ва получала у прапорщика Подкорытова, отъ­­явленного пьяницы, всегда сидевшего без гроша. Этот казначей всякий раз устраивал фокусы, неведомым способом вытаскивая из банковских пачек по одной-две купюры. Пересчитывать день­ги в пачках Быстрова догадалась не сразу. Образовался долг. "Где наши денежки? Или сама нам кафе оплатишь?" — наглым шепотом спрашивали у нее и дергали за рукав на каждом построении. А какими прозвищами ее при этом называли: "кобыла", "вобла", "выдра", "выхухоль", "мандатра"...

 

   Правда, Быстрова диких слов не слыша­ла, но по движению губ обидчиков легко мож­но многое ухватить, а по доносящемуся шепотку вос­ста­но­вить. Но самое обидное — иное. Бесчеловечнее такие ситуации, когда ее име­новали по-штатски Татьяной Семеновной или Быстровой. Она бы вынесла прозвание "стар­ший сержант Быстрова", но просто "Быстрова" звучало уже кощунственно. Стар­ший сержант воз­не­на­ви­де­ла свое имя, отчество и фамилию.

   Главнейшим и лютейшим врагом обижаемой был приехавший из Анапы младший лейтенант Сизиков. Он первый начал третирование. Он всё организовал и выдумал пошлую игру. А придраться к Сизикову не удается. Он, в отличие от других, намеренно очень медленно и очень нежно полушепотом с непередаваемой кривой усмешечкой на губах и на разные лады с различными лас­ка­­тель­­ными суффиксами про­из­но­сил обращен­ные к ней слова. Сло­во­со­четания: "Та­ттть-я-ноч-чка Ссе­-­ме-нов-в-на" или "Быыстроовенькая м-моя" становились злоб­ной токсической дурью и заодно дей­ство­ва­ли подобно аллергену. 

   

 Красавец Сизиков был кровь с молоком; го­во­рят, бывшая золотая молодежь. Прямо Печорин-Лермонтов-Грушницкий. Толь­­­­­ко рос­­­том высок и не вонял порохом. И настоль­ко превосходил окружающих, что терпеть его над­мен­ный форс невозможно!

      Выносить насмешливо-похабный вид Сизи­ко­ва, и правда, стало невмоготу. "Точка! Бросаю дурацкие курсы, и уезжаю к себе в Бологое! — решила Татьяна. Судить меня не будут. Прос­то из-за отсутствия справки не выплатят зарплату за два месяца. Ее все равно не выплатят. Про­формы соблюдают исключительно в госуч­реж­дениях

   

  В будний день, а именно во вторник, она про­­снулась, когда стало светло и солнце поднялось высоко над верхушками деревьев. "Про­спала! — решила она. — Проспала — и отлично! Зато отдохнула и успокоилась. Да, но почему меня не пришли будить? Если слушатели просыпают, за ними посылают гонца, устра­ивают подъ­ем и приводят". Здесь Быстро­­ва заметила необычное… не всегдашнее… и дверь в ком­нату раскрыта настежь… плюс первое-вто­рое-третье… "Ни фига себе!" — Бы­строва при­поднялась и хо­тела соскочить с кро­вати, — ее дернуло в обратную сторону, — и тогда стало яс­но: она привязана, привязана длин­ными вафель­­ными по­лотен­ца­ми. То-то ей беспрерывно сни­лось: ряженые в ужасное хаки партизаны схватили ее, дер­жат за руки и ни­ку­­да не пу­ска­ют. Почему и снилось!

 

   В палату вошла медсестра:

   — Вот хорошо! У вас, похоже, прошел кризис! — И, увидев попытки Быстровой освободиться, предупредила:

   — Подождите немного. Заведующий отделе­нием начал обход. Минут через десять дойдет очередь до вас.

  

   Других больных в палате не обнаружилось. Вскоре появился врач.

    — Как себя чувствуем? Говорите "нормально"?

    — …

    — А вы помните, что с вами было вчера? А что с вами случилось позавчера? Так-так! Вы, оказывается, ничего не помните. Какой сегодня день? Говорите "вторник"? Нет, сегодня не вторник.

 

   — Бронислава! Развяжите, пожалуйста, пациентку!

   

   — Разотрите ей руки и ноги! Разотрите! Помассируйте!

 

    — Пациентка! Скажите, как вас зовут. Татьяна? Очень хорошо, Татьяна. И по докумен­там вы у нас Татьяна. А фамилия? Прекрасненько! Вы действительно Быстрова.

 

   — Татьяна! Можно я вас буду называть "Татьяна"? Отличненько, Татьяна!

                                        

   — А знаете, Татьяна, вам крупно повезло: вы находитесь у нас. Помните, что происходило два дня назад? Вижу, не помните. Я вам скажу! Вы избили милиционера. Не верите? Увы, есть свидетели. Вы избили милици­онера, когда он стал вас задерживать.

 

   — А из-за чего он намеревался вас задержать? Не помните? Ха-ха! Вы, Татьяна, разгуливали по зданию вокзала с большущей сумкой в руках и, пардон, в костюме Евы. Хи-хи-хи! К сожалению, так и было. До сих пор не знаю, от­чего вы на то спод­вигнулись.

 

   — Ну и ладно! Оставайтесь пока у нас. Подумайте о том о сем. Попейте наши лекарства. Лучше жить здесь, а не в следственном изоляторе. Это милиция вас пожалела. Мо­г­­ла бы вызвать и совсем не тех санитаров. Вы даже в настоящем КПЗ не очутились. Хватило и отделения на вок­зале.

    

   И Татьяна Быстрова впервые за последние полтора месяца испытала чувство облегчения. Очень глубокого. Татьяна спаслась! 

 

 

 

 

КБ-2

 

  Он тогда ходил за городом. И конечно оказался посреди брошенных строительных площадок, свалок, болот и заполненных грязной водой лишенных мостков широких канав. Там, где болот и канав не было, неиз­менно появлялся не­пролазный когтистый кустарник или еще хуже — бес­конечные стены складов и гаражей. Один склад без зазоров примыкал к дру­гому складу, один га­раж — к соседнему гаражу. Ни малейшей щели среди унылых заграждений не пред­виделось. Единственный путь раз­вет­вле­ния же­лезной дороги. По ним, портя обувь, Пещный и шагал: где и как трудно ска­зать. Спра­ва и слева, загораживая обзор, рокотали эше­лоны вагонов-рефри­жераторов. Временами Дмитрий, взбираясь на тормозные площадки, преодолевал пре­пятствия из железнодорожных составов. Мет­ров сто даже проехал на одном из товарных поездов, когда тот тронулся. А потом слез и пошествовал далее. Воздух вокруг постепенно густел, отдавал то гематогеном, будто на стан­ции переливания крови, то паленой шерстью. И только подойдя к производ­ствен­­ным корпусам, Пещный понял, где находится. "Сам­сон", да именно "Самсон", прочего и быть не могло. По территории перемещались люди и при­нимали Дмитрия за своего со­труд­ни­ка. Мож­но прикинуться коман­ди­ро­ван­ным и по­под­роб­нее расспро­сить, где расположено то или иное подразделение, но совершать экскурсию не хотелось. И так много прошагал. Надо выбираться на волю. На проход­ной потребуют пропуск, че­рез за­бор не перемахнуть, сигнализацию не об­ма­­нуть, возвращать­ся путем, которым про­ник, нечего и думать. Но Пещному удалось благополуч­но уйти с комбината. "Каким образом?" вспо­минал он сейчас, недалеко от шоссе, по которому сно­вали автомобили с горящими фарами. Дикое неприятное шоссе, но кажется очень уютным и домашним выбравшемуся из военно-про­­мыш­лен­ных дебрей Дмитрию.

  "Каким образом?" опять представился нежданный-негаданный поход на "Самсон". Вы­шел ведь оттуда почти в полуоб­мо­роч­ном состоянии и вроде мимо вахтера. "Показал не пропуск, а другой документ... предполагал Пещный. Да нет! Нет! Почему-то не помню вид их фешенебель­ной проходной со стороны двора... Тьфу!  Да я же проник с "Самсона" на соседнее предприятие, не исключено, дочернее или родственное и уже через его проходную прошмыгнул. А что показывал ох­ран­ни­кам — неважно. Попасть с того предприятия на "Самсон" трудновато, а обратный путь несложен — залез на пристройку, подходящую впритык к сте­не, и спрыгнул..."

 

 

 

Эффект № 5,

осложненный

 

1

 

   "Как бы умереть? — думал Околесов. — Почему общество не предлагает подобных услуг? А умереть нужно хорошо, промереть нуж­но правильно и с отметкой на "пять". Нельзя ли правила узнать? А прежде, чем перевернуть счеты, надлежит просочиться, просочиться ту­да, в иные графства-баранства, потусторонние пространства, причем наилучшим способом, ус­пев прокристаллизовать положенное... Ме­ша­ют, мешают проклятые дендриты, не прорас­тают в запредельную степь... Учись у них, у медведей, у сусли­ков, да жуков, умеющих впадать в спячку... Уз­на­ешь тогда, когда поздно, когда окончательно будешь там. Досада у сада! Не пропекутся потусторонние бреновины, совсем не пропекутся. Наверняка расфокусируются, смажутся. Хотя наполовину там находятся! Уточнил в сновидениях. Видения-снови­де­ния и есть постепенное прорастание на тот свет... От первых вздохов до могилы. Но плохо вырастают, почти не удается контролировать, отращивать и подстригать, как нравится.  Ока­жешься на том свете — и узришь чертосферу неведомую, и получится, не то проращивал, не это отращивал. Дуракизм сплошной. Тыкайся повсю­ду с помощью инстинктов. Я — цыпленок, только из яйца вылупившийся? Или мохнатый шмель на душистый хмель? Или кобель, что с сучкой обнюхивается? Для чего ум существует? И есть ли ум у человека? Люди хуже камбалы, тупее блед­ной спирохеты в потустороннем деле. На­вя­зали ни с того ни с сего нелепую человеческую оболочку. А я причем? И вообще не мир, а дерь­мо бесформенное; дендритов не хва­тает для должного понимания. А требуется лишь очень хитро уснуть, а потом проснуться нече­ло­ве­ком".  

 

  ...Вдруг Руслан Околесов очнулся от своего монолога-диалога. "Это да! — подумал он, — во мне уже появилась иная личность! Пробуравилась!" 

   Откуда пошли нахлесты-супер? Не из командировки ли? Всё я там, в Москве, думал про Пирогова и о Боткине с Сеченовым...

   Почти ничего не помню. Не хочу пом­нить. Провал. Мерцающая пустота. Словно жил и жил себе в Петербурге, а потом очнулся в Моск­­ве в состоянии размышления-отупения... Но нет, нет! Пустота грянула позже! О чем я думал в Моск­ве? Мм-м! Москвичи виноваты! Они навязали поездку! Д-да-сс! Ходила их делегация-депу­та­ция по уч­реж­дениям. То им надо, это надо... А потом и сам приехал в Москву... Надо же, пообещал заехать после Тулы. Уговорили москали речистые.   

 Приехал в Квакаву-Мосукаву, добрел до Яу­зы и остановился, соображая... И? Не то? О чем? Да-да! Де­пу­тация-делегация кричала "Меэд! Меэд! Московский меэд! А который меэд, Пер­вый или Второй? Из какого именно заведения приезжала в Питер эта Клестова? Из 1-го меда или 2-меда? Пришлось проверять методом тыка... Лучше было, и правда, начать с центра. Выйдя тогда на Пироговке, побродил по занимательным корпусам мединститута, за­шел в стеклянное кафе — "Ну и богатые студенты нынче учатся!" — и мгновенно оттуда выскочил, испугавшись раскаленного ам-бур­ге­ра по-кай­ен­­ски с дымящей полярно-ледяной дыро-ко­лой в при­дачу. Политуру к пулитуре, однако, дают…

   "Клестову с гистологии" никто не знал. Кар­тина вроде бы прояснилась, — и поехал на Юго-Западную, вышел там и двинулся по диагонали через лес. 

 

  Антиархитектурное здание 1-го Московского медицинского нисколько не возмутило, не показалось неуютным. Направо, налево, длинный коридор. Спроси у проходящих о том, спро­си об этом… А вот о чем говорили... Застекленный закоулок без занавесок и таблички. А там черт-те что. Две маленьких студенточки копошатся возле трупа ог­ромного мускулистого мужика. Белая тряпка на лежащем — просто сим­вол, торчат бегемоты-бицепсы, слоны-три­цеп­сы, на животе — салфетки вокруг кратера... И по аналогии стекляшка-кафе-кафе пу­ли­тур­но-по­ли­­тур­ное представляется! Не ам-бургер здесь. Не пирожки с человечинкой. Дохлый царевич Алексей Петрович или сказочный Алеша По­по­вич. Работают не по правилам. Инна Петров­на? Подождите, она скоро придет.

  Для Околесова привычнее другая картинка: в прозекторской на мертвеце делают разрез от шеи до лобка, половинки грудной клетки разводят, внут­ренности вынимают, складывают в ногах, а потом потихоньку изучают на предмет проверки ди­аг­ноза. И страшно курят, но больше ку­рят женщины. Раньше даже под­­давали при разделке...

  А не туда лезут! Интересуются кровью-ды­ха­ни­ем-пищеварением! Редко распиливают череп. Череп, череп-чреп надо вскрывать у всех! Тогда за пару десятилетий, хи-хи, узнали бы загадку жизни человечества на Земле. Очч хитрое министерство. Не хочет обрастать лишними проблемами. Ой бы их прибавилось. Ох бы шевелиться пришлось… Боятся откопать та­­­кое, что никому не снилось.

   Студенточки действовали наскоками. Вытащили желчный пузырь, вытащили селезенку. Шмяк­нули на дюралевый стол. Рань­ше отъятый желудок, необычно вытянутый, не лежал, но высился, будто молитвенный дом с куполом. "Балдеют чер­товки!", — подумал Околесов.

 

  Наконец появилась Клестова. Узнать ее бы­ло сложновато. Встреть он ее где-то рядом в ко­ридоре — наверняка прошел бы мимо.

   — Ах! С пихтовым бальзамом все в порядке... Заодно передайте в МАПО, их композиция вполне... За документами мы зайдем, подписи и печати уже есть. (Как бы не так на самом деле…)

 

  На обратном пути от 1-го меда Околесов по недопонятому контрасту ясно, словно на кар­тинке, увидел-вспомнил фасады 2-го Московского медицинского, мимо которых проходил ут­ром. Рань­ше разгуливать на пространстве меж­ду Пироговкой и Институтом тропической медици­ны ему не приходилось, но корпуса почти знакомы. Почему? Откуда сие? Из книг-филь­мов? Из запыленных скуч­но-казенных жиз­не­опи­са­ний дореволюционных медиков? Но Боткин-Сеченов жили в Петербурге. Пирогов? Познавательный фильм? Но и Пирогов таки годами пребывал в Северной столице... "Чего ради и вдруг налетела пустая гуманитарщина?" изу­мился Околесов. "Пирогов. Пи­­рогов... про­­дол­жал про себя проборматывать он, корень "пир" означает "жар", "огонь", "тепло". Вот те на! Русское слово "пирог" древнегреческое? А слова "пир, пировать? Не знаю…" И здесь Руслан вспом­нил ста­ро­рус­ское слово "пити" и при­ятное величие славянского лжепат­ри­отиз­ма, и сразу кадр из фильма сталинской эпохи, человека с Анной на шее, с орденом-зве­здой на гру­ди; и в го­лове отчетливо прозвучало: "Мудров". Пирогов учился в Москве у Муд­рова. Мудров, мудрость, муд... Нет! "Р" — не суффикс, отсюда "мудр" — корень, а потому мудрость к муду отношения не име­ет. Только странно! Почему-то хочется, чтобы имела! Хочется и баста! Вроде бы правильнее будет. Всё равно где-то в древне-древ­нос­ти звук "р" на­вер­ня­ка оказывался суффиксом. А разница? Мне-то какое дело? На планетушке, этой клетушке, еще ни один мудрый человек не родился.  Одни ариф­мометры, и те плохие. Иначе быА не со времен ли Мудрова те старинные корпуса? Тогда и Пироговка долж­на называться Мудровкой. Скорее, это бывшие госпитали или казармы. А главное здание, подобно петербургскому заведению, высшие женские курсы? Не было рань­ше институтов, существовали одни университеты. Но в обеих столицах есть соседние главному корпусу сооружения-спут­ни­ки. Будто спе­циально заранее спланированы... Не­ис­пове­ди­мы пути... А! Словесность рождается от незнания... Недаром у филологов и литературоведов ай кью в три раза ниже, чем у технарей и математиков. А витии вообще — от питекантропа происходят…

   "Пирогов очень много пил", — решил Околесов в довершение внутреннего монолога-ди­а­ло­га и закрыл тему. Оставалось еще зайти к Брынцалову. Двигаясь через широкую улицу в сторону брынцаловской конторы, Околесов вне­запно и против воли представил: идет он не по московской, а по тульской улице... Тульской ули­це, расположенной рядом с тамошним автовокзалом. 

   "Не смотри направо", — приказал себе Рус­лан, но глянул туда и у низенького торчащего из земли столбика увидел хорошо знакомого толстого тульского придурка. Придурок трясся всем телом и особенно сильно тряс головой. Его голова иногда даже не тряслась, а болталась. На толстой-то шее! Тряска — не болезнь Паркинсона, ее назначение — то же, что прыжки у кришнаита... Разве «Харе Кришна» не поет. При­дурок просто балдел, его член распирал ткань брюк. При­дурок выглядел тем самым тульским, реальным, но и потусторонним... "Знак сим подан?" — задал себе вопрос Околесов. В Туле подобных проблем не возникало. В Туле Околесов размышлял: "Быть или не быть? Ехать в Ясную Поляну или не ехать? И как будет с расписанием? Очень надо высчитывать!" И здесь появился придурок, своим видом, образом, подобием, действием сразу ответил на на­зойливые вопросы. Стало ясно: "Не ехать! Не ехать, и всё! Разве о Ясной Поляне может идти речь?! Глупости! Мир сто лет назад перевернулся. Если аж Толстой из неясной Ясной Поляны сбежал, зачем прочим там дефилировать? И к тому же! Живи Лев Толстой сейчас, он не придумал бы ничего умнее, чем «Харе Кришна» кричать!".

 

   Командировка неофициальна, а потому для соблюдения приличий требовалось сделать отметку в удостоверении у Брынцалова. Ну, а дела там находились, масса зацепок всегда оказывалась. Поставив отметку, Околесов поднялся на лифте в феррейновское кафе. Не обедать же на вокзале! Московские жиз­ненные простран­ства испортились при царе горохе. Когда в Пи­тере было ещё прилично... В кафе Околесов опять не пошел, в пятый или шестой раз переборол потребность в трапезе и, выйдя на неизвестном этаже, двинулся в торец здания. Там располагалось окно. Вид из окна необычаен. Двадцать второй то этаж или двадцатый? Конечно, не пятнадцатый. Гру­зовики, легковые автомобили, едущие по улице, — раскрашенные детские машинки, а люди — серые мухи... И разглядеть этих мух сложно. Руслан при­жался лбом к стеклу. "Выпрыгнуть бы, выпрыгнуть бы, созрела мысль. — Не прорастают проклятые дендриты, не про­раста­ют...

 

 

В искаженной перспективе неровного    

оконного стекла —

житие

тлей-трамваев-автомобилей..

 

Их хозяин-ребенок ушел,

         прыгнул с девятнадцатого этажа,

         прочертив вокруг головы

         ладонями круг.

 

  Не заключала в себе особенного та командировка, только случилось неясное и не­при­ятное с поездом в дороге. Или огрели по голове чемоданом-ди­пло­ма­том? Кто еще в купе ехал? Поэт Иванович подлил с коньяком музу? Или экстрасенс Симов метафизически схимичил? Ах ты! Не прорастают проклятые дендриты, не про­растают", — опять налетело на Околесова. 

 

2

   Что? Что неизвестное прячется в памяти? Давно Околесов уверился в ее особенности. Сокровенные дендриты и тайные аксоны простирались за мыслительные пределы. Иногда Руслан сообщал собеседникам о событиях, которые происходили с ним, вокруг него, когда ему был... один год или шесть месяцев и даже три месяца! Последнему никто не верил. А вре­ме­нами он изрекал истины, касающиеся некой рядом протекающей скры­той жизни, узнать о которой можно разве по толкованию цветных теней от столбов вечерних фонарей... Это све­­жее латерны магики и кофейной гущи. Мно­гие считали подобное любопытным, но не Иван Ре­гистров.

  Кинорежиссер Регистровотнюдь не Тар­ковский или Антониони. Не желая заимствовать для сце­на­рия истории Околесо­ва, он занимался опровержениями и судил-ря­дил по сво­ей тюфячно-неважной па­мя­ти на события первых лет жизни. По Регистрову, Улья­нов-Ленин не говорил пре­зна­ме­нитых слов: "Мы пойдем дру­гим путем"… Их свиде­тель­нице — сест­ре вож­дя, Марии, исполнилось пять лет, когда она могла их услышать, а в этом возрасте ребенок, по Регистрову, ничего не пом­нит и не соображает. Ре­­гистров здорово поправел, побелел и потому увлекся из­вле­чением из подобных толкований новых идео­логических солей. И для под­креп­ле­ния находил свои резоны: "Василий Чапаев героически утоп в реке Урал? От­­ку­да известно? Он позорным образом по­пал в плен, его заколол шты­ком перепивший казак. А выдала Чапая бе­лым прирев­новавшая его к телегра­фистке жена Пелагея. У него числились две жены сразу, и обе­их звали Пелагеями... А слова при­пи­сан­ные князю Алек­сандру Нев­ско­му? "Кто к нам с мечом придет — тот от меча и подохнет". Не говорил князь подобных слов. На съем­ках слова о мече настоятельно рекомендовал пред­ставитель ОГПУ и вло­жил в уста актера. А битва на Чудском озере, Ледовое побоище? Не имела места битва: аквалангисты не на­шли на дне озера ни скелетов, ни доспехов. О каком утоп­лении тевтонских рыцарей подо льдом мо­жет идти речь, если даже летописец говорит о траве? Пусть трава — тростники и камыши. Все равно утонуть среди этой растительности нельзя, раз­ве — провалить­ся по щи­ко­лотку". 

    

  Околесов не возражал, но о словах вождя при­держивался другого мнения. И понимал Око­лесов: его память простирается дальше положенных шести-семи и даже трех месяцев младенческого возраста... Да и что говорить! Был Околесов чуть ли не жертвой аборта. По неизвестной причине повлекло одну беременную на коммунистический субботник. Подобно Ильичу решила будущая мамаша поносить пал­ки-доски-древеса. Ну, а чтением популярных бро­шюр для начинающих мамаш она увлеклась несколько поз­же. Оттого угораздило Око­лесова ро­диться на одиннадцать недель рань­ше положенного срока. А весу? Очень много! Целых полтора килограмма! Просто гигант при та­ких обстоятельствах. Родился слепым и сморщен­ным со спрятанными в живот пиастрами. От различных неприятностей и вредных послед­ствий спасло изобретение Флеминга. И получалось по Геккелю, не арийцем-сла­вя­нином должен вырасти Околесов, а неким марсианином или жи­телем никогда не бывавшей, но в мыслительных пунктирах прозреваемой Гипер­бо­реи. Ведь превращается сидящая в утробе мамаши зверушка вначале в голенького иночеловеческого человечка, потом в волосатого обезья­ненка и потом опять в человечка, но уже ран­гом похуже, вырожденца.  

  Первое, что Руслан помнил, — фантасти­­чес­кие ландшафты, смахивающие на картины Кан­­дин­ско­го. Эти ландшафты оказывались живыми, ды­ша­щими, думающими. Как теперь убедился Околесов, ландшафты-сущест­ва важнее дру­гих тварей, первичнее и матричнее. Они — бесклеточность, внефизичность. Всё растущее, бегающее, плавающее, летающее только вспо­мо­гательные выносные части, мелкие датчики... Лю­ди в общем ряду — самые худшие, самые сбе­сив­шиеся особи. Тараканы, которые много воображают, но мира не знают. 

 

 

3

  Сегодня Околесов в очередной раз сосредоточился на этих мыслях. За окном располагались хорошо знакомые, но всегда новые дома Путинштрассе, то есть Московского проспекта — частого пути черных правительственных автомобилей из аэропорта. Погода ни пасмурная, ни солнечная. На проспекте ни жарко, ни холодно. Можно выйти на улицу, и с тем же успехом — не выходить. Себя не потеряешь. Из динамиков неслось тихое попурри. Его нель­зя назвать ни авангардным, ни классическим. Вроде бы немного контрапункт теребился, но и обычная гармония соблюдалась. Вро­де слы­ша­лось камерное, чуть ли не из репертуара капеллы, и одновременно немного эстрадное. Околесов скон­цент­рировался взгля­дом на эстампе неизвестного художника. На аб­стракт­ной графической компози­ции, ров­ным сче­том ничего не изо­бра­жавшей. Штрихи там, несомненно, были, но даже пятна отсутствовали. Вся картина состояла из фона... Околесов посмотрел на изображение пристальнее, потом еще присталь­нее, совсем пристально. Он как бы очутился в самой картине с руками и ногами. А попав в плен к картине, он слов­но бы полетел вдаль, вдаль, в даль. Отбросились горизонты, сместились измерения, неслышно засвистели небеси. Полет! Полет! И вдруг Руслана отбросило на­зад в кресло. Он — опять неподвижен. Чудовищная мерзость! Тело требовало движения, дви­жения. Душа перемещения. Сердце смер­тельного замирания. Оставаться здесь и далее на этой Путинштрассе невозможно. Пребы­ва­ние здесь грозило не просто карачуном, но чем похуже.

 

   Разволнованный Околесов быстро собрался, отправился ни с того ни сего на Балтийский вокзал и взял билет до Калища. На пожарный случай. Тот, если в дороге переиграет ситуацию, а изначально выйти он намеревался в Петергофе. Иначе не обмануть… директора кино. В поезде волнения внезапно прошли. Рус­лана сморило.

   Правда, один раз, не прекращая сна, он от­крыл глаза и увидел перед собой что-то из Рафаэля, — по крайней мере, выглядя­щее гораздо небеснее, чем у Бронзино и про­чих: на ко­ленях библейского брадатого старца находил­ся голый младенец-ангело­чек. Ехид­­но бескрылый ангело­чек-амурчик (Кто он?! упор­но не понимал Око­лесов.) тянул ручон­ки в сторону окна несущейся электрички. А в окне — похожая ни сре­ди­­зем­но­мор­скую пинию сосна с причуд­ливо изо­­­гну­ты­ми вет­ками. Будто и не элек­трич­ка то неслась, а карета Италии пятнадца­того векаОко­ле­сов это заметил, неуловимое на миг ох­ватил, забыл и тут же опять провалился в сон. Когда очнулся, под­нял голову и глянул в окно, уразумел: подъезжает к Ораниен­­бауму. Пришлось выйти.

 

  Весь вечер Околесов бродил по Ломоносову и его не узнавал. Руслану казалось, все сместилось, изменилось, де в действительности он хо­дит не по Ломоносову, а по Выборгу. Монре­по отовсюду торчит невнятное. Закат давно ото­шел, а здания ярко освещены.... "Отсветы не­ба", — думал Околесов. И не постиг, зачем — для чего он так далеко, с какой целью сюда приехал. Да если бы Петергоф выбрал, куда бы там пошел? Вредительство вокруг сплошное. Не иначе специально его выкурили из Петербур­га. Ситуация для дурдома. Скажи кому, приехал просто погулять — никто не поверит и правильно сделает. Предположим, некий хмель про­шел… Руслан двинулся ле­сом вдоль железнодорожных путей и ночью вышел на одну из стан­ций. На которую? А черт знает! Очень надо проверять! Отчего-то тупо-ту­по лень… Ясно не на Мартышкино. Там он и сообразил: поездов не будет до утра...

  "Опять от меня умчалась последняя липентричка", спокойно проговорил Околесов стан­дартную фразу.

  Что делать? Вскоре пройдет поезд, который здесь не делает остановки, есть полчаса добрать­ся до нужного перегона, да не хочется идти к соседней станции... Ладно! Останусь! Про­тив­но. Очень противно здесь сидеть, но ничего не придумаешь другого. Да и время теперь течет не особо медленно. Авось вы­тер­плю. Да отчего не побыть на одном месте? От­че­го не посидеть, не двигаясь? Всег­да надо бежать. А зачем бежать? Луч­ше идти, чем бежать. Лучше сидеть, чем идти... Дремота. Сновидения появляются. То ли сны, то ли грёзы. И отлично. Лишь бы ми­ли­ция не согнала. Не любит мент человека. Норовит вытолкнуть с планеты.

                                 

  Тихо-тихо. Звёзды подмигивают, хихикают вроде бы. Темные товарняки ползут, а шума их не слышно. А вот грохот товарняков раздается, да товарняков не видно. Фонарь на стол­бе скрипит, раскачивается, да ветра нет. А вот словно бы ветер прямо в лицо дует, но свет фонаря не­­подвижным остается... Ро­са. Роса. Свежесть. Истома. Гулкость окреста. Мир этот —  новый, неизвестный. 

 

   Гм... И ночь прошла?! И солнце появилось?! Наверное, снится. Снится, конечно, снит­ся! И снится мне, что я змея. И снится мне, ягадюка! Хи-хи! Свернулась она в клу­бок и на солнышке греется. Греется в первых оздоровляющих лучах. Хорошо! Хорошо дрем­лется!

  О! Зелёная электричка подошла. В неё лю­ди садятся. А не хочется двигаться. Лучше дре­мать, дремать. Хорошо! Хорошо дремлется!

  А солнце уже вовсю греет! Не пора ли змее в путь отправляться? Не её дело находиться в людном месте. А разве змея она? Не змея! Рыжий червяк свернулся. Даже пошевелиться не может. Объелся земных плодов дальше некуда! И ползти не хочется, и окукливаться лень! Лучше лежать, ничего не делать.

 

  А сколько народа на станции! Все скамейки заняты, но место с червяком пустует. Как вдруг?! Почему никто не смахнёт? Да не червяк это...

     

  Просто оно непревзойденное лежит, красуется. Всякий подальше отодвинуться старается, а кое-кто по­дозрительно поглядывает и нос зажимает.

 

   — Где я? Где? — испуганно подумал Околесов и ничего не понял. Он висел в нигде. Околесов ничего не видел: ни черного, ни белого; он ничего не слышал, даже пульса и тишины; он ничего не осязал, и языка во рту, он не ощущал тела; он потерял свой первый ис­пуг, и испуга больше не было, пужалка исчезла, не было ни бо­ли, ни радости, не было стремлений, притяжений и отталкиваний, не бы­ло мыс­ли, вкуса, ОБОНЯНИЯ. И мысль несомненно возникла. И мысль непререкаемо прозве­не­ла. Великая мысль, величай­шая из великих, наднебес­­ная. А мысль очень простая: "Дерь­ма не существует". Именно. Дерьма, выясняется, нет. И не только в отсутствии всего. Дерьма нет вообще. Его нет нигде. И дерь­мо собственной персоной — отнюдь не дерьмо. Говно, блевотина, плевки, гной, дур­ной запах, сифилис, СПИД, проказа, предательство, измена, об­ман, мошенничество, вероломство, бомжи, воры, сутенеры, нарушение заповедей — дар Божий. И где этот дар? Что значат эти дары? Всё — испытания, мытарства, иллюзии. И протекающей жизни нет. И человечества нет. Нет добра и зла. Нет сладкого, соленого. Нет крас­­ного, зеленого. Нет круг­лого, квадратного. Нет бедного, богатого. Ни­че­го нет. Нуля нет. Бесконечности нет. И нет — нет.   

 

 

 

 

 

Недовольные

  

   — У нас тридцать три несчастья.

   — Что еще?

   — Сработала ловушка в Московском районе...

   — Ну и?

   Ха! Лишь бы ловушка. Неприятности на радарах в Ольгино, в Поповке. У Фин­лянд­ско­го и Балтийского вокзалов творится не­во­об­ра­зи­­мое, засечка на Софийской, на Литейном сквер­­но.

   А я в свое время рекомендовал: "Не убирайте, не убирайте рогатульки с Петроградской! Краски пожалели? Или денег на новые крон­штейны не нашлось?

    — Да, вот...

    — Вас обломы не касались! Средства всегда давали! Теперь попробуйте вернуть рогатульки на прежнее место! Мастурбируйте где хо­тите. А щупалось-то распрекрасно! Доставало на сотни километров! Кого же поймали в Мос­ков­ском?

   — Черт знает! Проверяем. Так хрен себе... Хватили по нему напряжением. В следующий раз фокусы показывать не будет! Оригинально-то как! Телеса оставил у себя дома, а сам — в дзета-пси! Ну и летел бы! Но угораздило шель­меца влезть в наши каналы: дзета двинулась на Приморск — схватили у Песочного, а пси — на секретную базу в Лебяжьем, — занулили через два квартала… 

   — Это на той крыше, где электроды замаскированы под перила безопасности?

   — На той, той. Мать спаси! Чуть не окочурился делец! Ничего! Дадим ему проспаться, а потом вы­качаем до полной усушки.

   — Да, уж! А куда из Апраксина двора полигон сплавили?

   — Наша проблема, куда. Вы бы за собой смотрели.

   — Но вы просмотрели! На Апраксином здорово высовываться стали!

   — Ну, видишь, больше не высовываемся. Теперь и ты не всё знаешь.

   — Молодцы. Молодцы, да только плохие! Развести такое хулиганство! То-то я смотрю, пошли помехи несусветные.

 

 

КБ-3

 

(seu ипостась неуловимая: "О микрон"…)

 

  Пещный уже ехал в автобусе по город­ским ок­­раинам. Его мышцы ныли от дли­тель­ной и не­удобной прогулки. А ведь случалось совершать путешествия и более приятные. На­при­мер, на велосипеде. Дмит­рий ездил на ве­лосипеде очень редко, почти не умел съезжать на нем с горок и предпочи­тал проселочные дороги. Выйдя из дома и находясь в пред­дверии белой ночи на краю города, он ча­сов до один­надцати вечера шел пешком, ведя ве­ло­си­пед ря­дом с собой. А затем выбирал до­роги с неболь­шим движением. Однако как следует на­ез­див­шись, он не обращал внима­ния на частоту автомобиль­ного дви­же­ния, начинал игнорировать на­хально прижимав­шие его к обочине грузо­вики, оттал­ки­вал­ся от их мощных корпусов руками, чтобы не уго­дить под скаты.

  Последний раз он возвращался из пригорода часа в три ночи и ехал по довольно скуч­ному шос­се. И здесь Пещно­го поманила особенным пейзажем не замеча­е­мая в прошлые поездки бо­ковая дорога. Он свернул на нее. Перед ним простерлись леса и поля. Дмитрий проехал мост через прито­к Невы, и здесь впереди него стал вывора­чивать из по­садок странный автомо­биль. По фор­мам ав­то­мо­биль походил на аме­­рикан­скую кислородную стан­­цию-легко­вушку, но увеличенную до размеров солидного гру­зо­ви­ка-ди­зе­ля. "Пе­ре­драли", подумал Пещ­ный. Когда-то малю­сеньких ки­сло­родных стан­ций с рас­по­ло­жен­­ными гори­зон­таль­но баллона­ми бы­ло очень мно­го. Их закупали для авиационных нужд через третьи государства. Да и многое еще ко­гда-то заку­пали! Едва не все напоминавшие консервные банки кон­трольные при­боры закупались у компаний "Дже­нерал-эле­к­трик" и "Дже­­не­рал-мо­торс". Во вре­мя пиков холодной войны… Не от ленд-лиза же они оставались.

 

  Автомобиль, нако­нец, развернулся и чрезвычайно медленно поехал впереди Пещ­ного. "Он нитрогли­церин везет? про­неслась мысль. — Это колба на колесах, самоходный реактор, но не ки­слородная станция. Отправляли на пустырь делать мо­ле­ку­ляр­ное сальто-мор­та­ле…" Дмит­рий при­строился к автомобилю сзади по правому борту и пере­стал крутить педали. Тех­ни­ка по-прежнему ползла чрезвы­чайно мед­лен­но, возни­кало даже же­лание от­­цепиться и обогнать. Рискуя быть уви­денным возможным пас­са­жиром в кабине, Дмит­­рий постепенно перебрался ближе к ней и полностью при­строился с пра­вой сто­ро­ны машины: высту­пов, потребных для дер­жа­ния, там хватало. Он не успел заме­тить, как впереди распахнулись ворота, а он сам очутился за стеной, обне­се­н­ной сверху колючей проволокой будка де­жур­но­го мелькнула ле­вее въезжающего ав­­то­мо­би­ля, ко­то­рый удачно загородил своим кор­пу­сом Дмит­рия с его велосипедом от охраны.

 

 

  Перед велосипедистом предстали многочис­лен­ные мачты громоотводов и расположенные по периметру вышки для пулеметчиков. В каби­нах вышек не маячили ожидаемые взгляду фигуры. Вокруг рас­полагалось предприятие не­обыч­ное — что-то промежуточное между сред­нень­ким ракетным заводом и впечатляющим газоконден­сатным комплексом. Объект работал вовсю. Сзади ухало и бухало. Слева шипело. Ав­томобиль двинулся к светлому ре­б­рис­тому кор­пу­су, а Дмитрий остался на ров­ной бетонной дороге. Через пустоты между сооружениями удалось различить: у бетонки — фор­ма правильного кольца. На противоположной сто­роне кольца ехал, освещая дорогу, патрульный джип... Теперь Пещный смог оце­­нить обстановку. Мол­ни­ей перед ним мель­кнула наводящая мысль, и он понял, на каком пред­­приятии находит­ся. Дмит­рий улыб­нулся и нисколько не воз­мутился — к право­защит­никам или отцам русской демократии он себя не относил. "Делают и пусть себе де­лают, — мысленно раз­ре­шил он. — Не исключено, даже в Кремле о том не догадываются". Впрочем… Вдруг переустроились и теперь выпускают иное? У входа — нет табличек. Хоть бы повесили для маскировки. Од­нако — смотри впе­ред! Едущий против часовой стрелки далекий патрульный га­зик или уа­зик рано или поздно его догонит на этой бетонке. Нужно сроч­­но сворачивать с кольца. Ехать в сторону зданий у Пещного не было особого же­лания, а выглядели они завлека­тель­но. Одно из них через каждую пару секунд извергало из своих недр снопы разноцвет­ных искр, напоминая о празднич­ном фейерверке. "Позна­ком­люсь с этими красотами в следующей жизни", решил Дмитрий. Справа до­рогу обнимала блочная коль­­цевая сте­на с ко­лючей проволокой и проводами сигнализа­ции. Пещный проехал еще метров пять­де­сят: на бетонке попереч­ная тре­щина — до­рога пересекала ручей, ее, по­хоже, подмывало снизу. О! Внушительная секция стены справа опрокинута в овраг. Тем лучше! Не надо перелезать, а проволоку легко перешагнуть и перенести через нее велосипед. Может, и сигнализация не работает, а если и работает, то задевать за провод не обязательно. Ми­нут через пятнадцать Пещный уже мчался по дну лощины. Лощина и небо весьма обыкновенны, но Пещ­­­ному казалось, он не на Земле, а на неизвестной планете. Странное присутствовало в пейзаже. Плюс потрясающая пустын­ность, вызыва­ю­щая вос­торг обес­­чело­ве­чен­ность, гробовая ти­шина — многочис­лен­­ные по­во­роты оврага пол­нос­тью убрали шу­мы работающего предпри­ятия. Дмит­рий подъе­хал к рощице на склоне ов­рага, поднялся вверх по тропинке. На выступе — бревен­чатый садовый домик. А вид у хибары? Подобное отрешенное лицо бывает у таежного зимовья летом, у лесной заимки, у по­строен­ного для геологических партий лабаза в зоне между арктическим плато и тундрой, и только тогда, когда десятилетие к этим строениям не приближался монстр, именуемый Гомо сапиенс. У лачуги не хватало одной стены, Пещ­ный за­шел внутрь, за­тащил велосипед и устроил ори­ги­наль­ный привал с удоб­ствами: была в наличии крыша, две недавно застеленные кровати (!), стол со ска­тертью и стулья. Сад и огород приютились в таком мало­до­ступ­ном мес­те, что хозяева не опасались визитеров. Дмит­рий расположился на отдых, прикрыл глаза и вдруг ярко пред­ставил мчащийся джип... Но это вовсе не автомобиль, недавно ехавший по бетонке. Он существовал в других временах. Где? Может, на некоем аэродроме или на поле аэропорта? Пещный начал вспоминать.

 

 

Эффекты № 6 и № 7

1

  

   — Хи-хи-хи! Еще и проценты? Долго спите, Недуев. Мы уже не ЗАО. Мы — ООО.

   — …

   — Когда? Приступили к оформлению задолго до вашей поездки.

   — …

   — А я причем? Вы мне угрожаете? Лучше вспомните, кто здесь настоящий мошенник.

   — …

   — Ха-ха-ха! Вы, бедолаги, товар сдали! С чем вас и поздравляю! Кто его просил сдавать! Подарили! Раз подарили, то в этом и признайтесь!

   — …

   — Я внятно повторила: "Многоформатные рекордеры оприходованы как внутрен­нее поступ­ление". Гаси свечи. Поезд ушел. До свидания!

   — …

 

   — Ладно, Ксюша, дайте его папку с договором. Фу! Пыли-то, пыли! Хе-хе-хе! Думаете, «ИЧП "Недуев? Плохо вы дуете. Сколь­ко пыли собралось! Здесь не просто ООО или ЗАО! Здесь АОЗТ! Ху-ху-ху! Прощайте «ИЧП "Недуев"»! Скажите спасибо: до сих пор вашей фирме пла­тили и на пыль не обращали внимания. Надо же! Царь Горох нарисовался! АОЗТ у нас тогда еще было! Всё-то по дурости суетесь, прикидываетесь дочерней организацией...    

   — …

   — Ах! И у вас перемены! "ЧП" теперь на­зы­ваетесь... Энтшульдиген зи мир, битте! Мелочь залетная. Я на месте властей дав­но бы раздавила всякую коммерческую вошь. И правиль­но они вас насилуют, сколь­ко хотят. А почему? Вы кто? Детки зеленые! Сосунки! Вы и не знаете, небось, сокращения — "ЧП"! А про ГКЧП, небось, дав­но забыли! 

   — …

   — Я, в отличие от вас, в Турцию не езжу. У меня чучмекского загара нет. Ах, он, ви­ди­те ли, ездил не на курорт. Он, смотрите-ка, под­раба­ты­вал челночком. Знаю вас! Лежали, задрав трусы на пляже! Или вообще без трусов! Вот Ксюша под­тверждает кивочком, — совсем без тру­­сов.

   — …

   — Оборудовали? Лепите себе сказки! Не заправляются картриджи ваши. Каждый раз нуж­но новые покупать. Лучше ответьте, сколько вам дали взяток и сколько сами отвалили... А на­столь­ные лампы! Согласна, глаза не раздражают, бумажки вешать не надо, можно не обматывать скотчем. Зато тускло. А блоки питания? Что за блоки питания к вашим лампам? Они жареной пластмассой воняют. Умные люди говорят еще, от них выделяются окислы азота и озон. Печенки у нас болят, мигрень у полови­ны. А бухгалтерия? Имеет она право вклю­чить радио? О каком радио идет речь, если ваши бло­ки питания работают вместо глушилок. Одно тр-рр-рр в динамиках — и без станций. И еще пропускает Госстандарт! Или опять подделки? А к мо­биль­ни­кам зарядные устройства? Опять — одно тр-рр-рр! Утюг, и то включить нельзя. Из магазинов идет сплошной возврат. Вас за третью ногу повесить мало!

   — …

    — Еще раз прощайте! Освободите, пожалуйста, помещение. 

   — …

   — Хватит. У меня нет времени, а в приемной десять человек. Вон отсюда.

   — …

   — Не по-русски сказано? Сейчас вас отсюда выбросят прямо на кладбище или милицию вызовут.

 

 

2

 

   — Что, Шадрин? Остались мы с тобой без денег. Будут интересные предложения?

   — Гранату им в окошко. Или лимузин их поднять на воздух.

   — Фу, Шадрин. Если у кого-то голову чуть оторвет от шеи, у тебя в кармане не прибавится. Думай, Шадрин.

   А нажаловаться Паше Косидовскому! Ехал с нами в одном вагоне. Один три купе занимал. Хотели мы сунуться к нему с техникой — тут же четверо узкопленочных цоев налетело, запе­ли похоже и еще решительней. Могла быть крыш­ка, если бы хозяин не заинтересовался.

   Молодец, Шадрин. Я тоже подумал о Ко­сидовском, но на какой козе ты к нему подъ­едешь?

   — Да вы, друзья, вижу, не проспались сегодня, — оторвалась от глядения в зеркальце Вика. — Вынь да положь вам Косидовского. А почему не Потанина? Почему не Черномырдина?

   — Этих двух мы не встречали.

   — Угу! Ага! Косидовский вас пригласил в гости или дал личный телефон?

   — Телефон канцелярии.

   Уморили! Общий отдел и в зеленом спра­вочнике есть. А Косидовский вас забыл, не ус­пев увидеть.

   — Что скажешь, Шадрин, на это? — выдавил из себя Недуев.

   Причем здесь справочник? Ты не помнишь, Ипполит, Косидовский интересовался тво­ей фильмотекой?

   — Не помню.

   — Пить нужно меньше. Он еще расхваливал "Рукопись, найденную в Сарагосе" и спрашивал, не знаем ли мы другой фильм с запутанным кладбищенским сюжетом.

   — У меня ничего такого… 

   — А говорил, есть! Наверное, совсем косой был.

   То обрывки, фильмы без начала, без кон­ца… Фантастика. Тяжелый китайский фильм о старинных подводных лодках на человеческой тяге и другой — о третьей мировой войне: самолеты с атомными бомбами; самолеты, летящие в космос; ракеты с фюзеляжем и экипажем. Напоминает "Нормандию Неман", но гораздо страш­­нее: не просто горящие хвосты и дымные шлейфы — сплошные атомные грибы… Название китайского фильма не помню, а фильм об атомной войне называется "Сно­ви­де­ния авиатора".

   — Не слышала, — вмешалась Вика.

   — А это неофициально записано с целлуло­ида пятьдесят девятого года. Мне все досталось после погромов клубов любителей кино.

   — Погромов?

   — В свое время истоптали, искрошили не дающее дохода. Во всяком случае, зацепка у нас есть.

   — А что еще надо? — изумился Шадрин.

   — А то и надо. Купит Павел фильмы, а дальше? Наши пропавшие семьсот тысяч для него мелочь, и возиться с ними не будет. А просто их подарить из доброты душевной или хорошего расположения духа нынче считается аморальным. Ни один Сорос такого себе не по­зво­ляет. Понял, Пашеко? Иди паси овец.

   — Понял, — недовольно процедил Ипполит.

 

 

 

3

 

   Толстяк непомерных размеров, директор "КО­ЭСЭМ-ФАРО банка", лежал на Ленинском проспек­те в мутной луже. Слегка высовывались ягодицы. Тонкая куртка была надвинута на голову. Никто не обращал на него внимания.

   — Смотри, простудится, —  шепнула Вика.

   — А пусть немного полетает в иных мирах. Наверняка опять проиграл в рулетку твою зарплату на полгода вперед. А потом напился за чужой счет — также шепотом, сильно раздвигая края губ, но еще и цедя сквозь зубы, ответил Георгий. — Рядом находится одно веселенькое заведение. Клянусь, оттуда его выкинули для потехи.

   — А как он без челяди оказался?

   — Кто ныне впутывает свидетелей в клубничные дела? С некоторых пор ими занимаются инкогнито.

   — А сам-то ты бывал на этой клубнике?

   — У юрисконсультов подобного в прямом и переносном смысле хватает. А веселых дел хоть отбавляй. Да ваши дела взять...  

   — Ты про бумажные рокировки? От них не то просто обалдеть, от них можно упи, — Вика почему-то в один момент споткнулась и поперхнулась слюной, не договорив до ясности простого литературного слова.

   — Именно "упи" — усмехнулся Георгий, подхватывая незадачливую спутницу. Лов­кость рук кое-кто другой использует, а мне...

   — На что намекаешь?

   Хо-хо! Проговорилась пять минут назад. Тебе заметнее, как там у вас выдирают из скоросшивателей, задним числом оформляют и подменяют. Если бы только у себя! Синхронно ухитряются дублировать в вышестоящей. Благо, там созрела революционная ситуация. Комар носа не подточит. Все учла бабка, но слишком поспешила.

 

   — Ну, ты даешь! Где пронюхал?!

   — Ответь, иначе реально подготовить три конторы к арбитражу?

   — Не хочу арбитража.

   — А его и не будет. До него между собой разберутся. Бумаг достаточно. Плюс упавший с неба фьючерс для Косидовского, плюс акт об ответственном хранении.

   К тротуару подкатил сияющий новизной и блеском джип-шевроле. Дверца открылась, высунулась коротко стриженая южная голова:

   — Здравствэйте! Разрешите к вам обратиться?

   — Пожалуйста.

   — Я человэк нэ мэстный. Я человэк прыежий. Остановылся в мотеле. Попал в аварию. Сильно помяли. Всэ дэнги на ремонт отдал… Но у меня хароший есть инструмэнт. Купитэ по дэ­шев­ке. Прадаю в пят раз меньше протыв прэ­ж­нэго.

   — Нам не нужен инструмент.

   — Дорого не возьму. Всэго ничэго. Купитэ!

     Не надо.

   Лютшего инструмэнта ныгдэ нэ най­­детэ! Всего-то восемь тысяч! "Спасыба" мне ска­жете!  

   — У нас и денег нет.

   — Да вы здесь бедные?! Нищие!? Плачете и ходите по улицам, побираетесь!! — вдруг потерял акцент "южанин", с силой захлопнул дверцу и унесся, оставив тонкое облачко.

   — Фу! Зря он так закончил… А до этого какой был сладкий голос! "Тысяча и одна ночь!" — с большим сожалением вздохнула Вика.   

   — Рахат-лукум! Халва в шоколаде! Думай сама… Для меня это четвертый актер за послед­­ние двое суток… Вот он нынешний промо­у­шен! И вообще мир. Не беспокойся за арбитраж. 

 

 

4

 

   Недуев рассматривал ларек. Поверх стекла буд­ку облепляла посторонняя реклама, изнут­ри — собственные объявления. Одно налезало на другое. Строчки располагались косо.

 

БУ   ГЕР,

ХОТ-ДОГ,

ЧАЙ-КОТЕ

 

   "Что за ЧАЙ-КОТЕ? — пришло в голову Ипполиту. — Дефис здесь вместо тире или точ­ки и частично съедена буква "Ф"? Ведь не афиша Кето и Котэ"... 

   И здесь до Ипполита дошло: весь его нынешний день котиный, и еле не расхохотал­ся. Вчера поймал удачу, сегодня смеялся всё ут­ро и не мог остановиться. Почему? Утром вклю­чил радио и услышал голос некой ко­шатницы:

 

   "Петр Первый казался очень похожим на ко­та. Его и звали Котом, и одежда у него была, как у Кота в сапогах. Петр Первый происходит из котиного рода, и фамилия у него должна быть Кошкин и только по случаю превратилась в Ро­манов…"

   Недуев спокойно терпел и затем услышал: "Однажды кот царского повара поймал мышь, принес на кухню, вспрыгнул на стол и положил лакомую добычу в знак при­зна­тель­нос­ти на фарфоровое блюдечко. В качестве подарка. Ра­зозленный повар выгнал кота вон, а потом убил. После этого кошки в Петербурге исчезли, их перестали привозить. Петр Первый приказал вернуть кошек назад в Петербург..."

   Здесь Недуев не выдержал и принялся хохотать. Он выключил радио, вышел из дома, но продолжал чуть не беспрерывно подхихикивать. И теперь — "ЧАЙ-КОТЕ"! Реально ли такое? Возможно ли?

 

   Котэ! Котэ! раздался рядом гру­бый медный голос. — Котэ! Я говорю!

 

   Недуев опешил. Веселью вроде бы приходил конец. Революция не удалась… Оглянуться, посмотреть по сторонам он почему-то побоялся, сильно заломило во лбу, но Недуев ук­рад­кой оглянулся: рядом ни души...Увидев прибли­жа­ющийся красный автомобиль, Ипполит проголосовал. Сказав "прямо", машинально сел. Машина проехала метров тридцать, — и водитель нажал кнопку. "Коте! Коте!" громко раздалось из динамиков. В голове зало­ми­ло еще сильнее.

   — Петр Первый был очень похож на кота! Его и звали Котом! — закричал Недуев во все горло. — И фамилия Петра Первого должна быть Кошкин!". Водитель не произнес ни слова. Он остановил машину и вытолкал Ипполита вон.

                                    

   

                                         5

 

   Употреблять Шадрину запретили еще с операции. И Шадрин не употреблял. Но сегодня-то праздник! Удача! Пусть Ипполит терпит до понедельника. До официальных церемоний. Его дело! А остальным зачем? В кои веки пред­ставилась возможность отдохнуть. Ле­то проходит, а вспомнить о нем нечего. Кро­ме приблуд­ных ерунденций… Вот дня три назад при­шлось вытащить с газетами рукописный текст:

 

ПЕЧИ-ПОЧИ

 

   Дважды перепиши настоящую записку или размножь любым способом. Получившиеся три экземпляра опусти в почтовые ящики подъездов подальше отсюда. Печи-коччи!

   А если ты бросишь в разные ящики больше пяти экземпляров — у тебя здоровья прибавится и от старых недугов начнешь излечивать­ся, а потомкам твоим и хорошим родственникам в их жизни повезет. Печчи-поччи!

  А коли не выполнишь того, что тебе сейчас Господь велел, — не пройдет и десяти дней, у тебя печенка лопнет, почки отвалятся, а потомки твои ур-родами станут. Ночи-почи! Эта записка заговоренная, заколдованная!

ʹ

 

   Есть же идиоты на белом свете! Или дети писали? Лето нужно запомнить и отобразить. И теперь. Как там песня именуется? В греческом зале, в гре­ческом сале. А хоть и в греческом. Представим-с. И наливаем-с! Самому себе! По­чему нет? Взял и налил. О-ох! Печи-по­чи! Пошла, чертовка, с первого раза хорошо… В зале древнегреческом. А? Тем более шишка на голове в наличии. Шишка, а не просто шишак! Еще наливаем! Оо-ох! Будто основная часть мозга снаружи находится. Не у всех подобное бывает. Оригинально. Ориентально. Жаль, не защищена. Что с ней делать? А если оторвут такую ценность? Мозго-не­бес­ный половой орган! Чет­­вер­тый глаз. Еще наливаем! Оо-ох! А вдруг о притолоку невзначай ударишься? Каску лучше носить? Или специальные бронированные очки, вер­нее, очко? Почему врачи ни­че­го не рекомендовали? Почему у них не спросил? Бог с ними... Еще по маленькой? А с кем это по маленькой? С кем? С шишкой-ши­шаком? Почему бы и нет? Чем шишка хуже субъ­екта федерации!? И отделиться запросто может. А возьму сейчас и нарочно ударюсь. Запищит она или нет? Ударю мозговую шиш­ку и узнаю, что будет, если ей достанется. Оо-ох! Сколько еще терпеть? Сколько мучиться от неудов­ле­тво­ренного любопытства? Вот сейчас ус­т­рою ей карате…

 

 

   Пардон. Где я? Где? "Наверное, почки от­валились", — решило распадающееся субтильное оно, бывшее когда-то Шадриным.

 

 

 

 

КБ-4

 

   Дмитрий летел то ли из Читы, то ли из Иркутска в Москву. Скорее, из Краснояр­ска. Самолет совершил промежуточную посадку в аэропорту большого города. Этот ТУ-134 — поч­ти пуст. Не будь среди пассажиров ВИА из Бангла­деш, то рейс бы отменили. Кроме иностранцев запомнилась молодящаяся пожилая да­ма с мальчиком и два краснорожих агронома, летящих на конференцию. Пещный походил по залам аэропорта, прошелся по площади вблизи него и понял: прошло много времени, боль­ше полутора часов, а посадку не объявляют. Зал ожи­дания поражал без­людьем: и артисты из Бангладеш, и агрономы и дама с маль­чиком ку­да-то пропали; ресторан и туалеты закрыты на про­филактику. "Объявили по­сад­ку, когда выхо­­дил из здания" — пришло в голову Пещному. Он кинулся к проходам со стой­ками, но только щелкнул за­бло­ки­ро­ван­ны­м турникетом, дежур­ные воз­ле них не стояли. Плас­­тин­ки табло под над­писью "ВЫЛЕТ САМОЛЕ­ТОВ" бесконечно пе­ре­ки­ды­вались и не предвещая ничего ос­мыс­лен­ного. Захлопнуто окош­ко справочного, не рабо­тает ни од­на касса. Пещный, подобно кури­це, не находящей соразмерной дыры в штакетнике, стал метаться туда-сюда вдоль стены, смежной с летным полем. Минуты через четыре он оказал­ся рядом с дверью туалета. На не­й по-преж­нему красовалась табличка "ЗАКРЫТО". Запертая дверь на этот раз возмутила Дмит­рия до глубины души и придала ему недостающую пас­сионарность. Амплитуда колебаний той силы, ко­­­торая носила Пещного вдоль стены, резко уве­личилась. Точно в гре­зе, перед Пещным возник выход на лет­­ное поле и начал словно всасывать его внутрь себя. Пещ­ный уверенно прошагал мимо будки охранника, его зеленых петличек, и, в отличие от бре­дущего впереди лет­­ного техника, не подумал показывать некое служебное удостоверение. Охранник просто сме­­рил Пещ­­ного оце­ни­ва­ю­щим взглядом.

 

 На поле Дмитрий увидел: его ТУ-134 спо­койно стоит на своем месте с неработающими двигателями и без трапа. Стеклянный от­стой­ник для пассажиров оставался пуст. Но Пещный уже не мог остановиться. Его стало носить туда и сюда по полю. Периметр летного поля объезжал несерийный джип с направленным впе­ред глушителем, иногда автомобиль ехал не по кругу, а по неправильной циклоиде: сворачивал к самолетам, а за­тем вновь, делая огромный портняжный шов, ус­трем­­лялся к границам поля. Доволь­но часто Пещ­ный сталкивался нос к носу с летными тех­ни­ками, но никто из них не обращал внимания на человека в полушубке и с портфелем. Со сто­ро­ны Пещный, наверное, напоминал какого-то мест­но­го служащего. По полю он побродил вво­лю. "А ведь на джипе ездит не просто охрана, а пограничники! сообразил, наконец, Пещ­ный. — А сам-то я недавно миновал стеклянную буд­ку пограничника..."

   Вначале Пещный отправился в стеклянный отстойник и там уселся, дожидаясь остальных пассажиров. "Но это глупо! — решил он, — в документах нужны новые отметки!" Пещный со­бирался уходить с поля тем путем, которым при­­­­шел, но неожиданно второстепенные фиб­ры в его сердце резко возмутились такому повороту событий. И Пещный вновь стал дефилировать среди сну­ю­щих туда-сюда техников. Он не понимал ни­ малейшей осмысленности в их мельтешащих муравьиных перемещениях. В это время группа пас­­­сажиров с совершившего посадку раздолбан­­­но­го ИЛа-62М стала усаживать­­ся в электро­мо­биль-подкидыш. Эврика! Дмит­рий уселся в подкидыш вместе с прочими и успешно удалился с несчастного летного поля.

  В зале ожидания он обнаружил исчезнувших людей сво­его рейса. Почти все они во главе с борт­проводницей по кличке "Мандрагора" езди­ли на автобусе в достопримечательный гарнизонный универмаг. Мудрой стюардес­се надоело при­торговать нетрадиционными замени­те­ля­ми аэрона, и она решила занять себя несколько иначе.

  Когда началась долгожданная посадка в само­лет на Москву, к трапу на огромной скорости подъехал патрульный автомобиль. "Что бы это значило?" — подумал Пещный. Из джипа вылез пограничник, похоже, тувинской на­ци­о­наль­­­нос­ти, и спросил у ар­тистов из Бангладеш, не ламаизм ли они исповедуют. Вопрос вызвал большое оживление среди иностранцев.

 

 

   Полгода спустя уже в другом самолете, "Бо­инге-747", Пещный разговорился со своим соседом по ряду, офицером, служащем в тамож­не того коварного аэропорта. Офицер не­пре­река­е­мым тоном заявил:

  — На территорию летного поля посторонний не пройдет и со сто­роны зала ожидания, и даже со стороны леса и поля...

 Пещный промолчал и улыбнулся: со стороны леса и поля он проникнет куда угодно, даже на территорию, охраняемую овчарками и автомат­чиками. Такие про­дел­ки он совершал с шести­летнего возраста, ког­да ходил по полигону, ра­зыс­кивая детали для са­мо­дельного передатчика... Нечего говорить о поле, которое охраняют толь­ко наблюдательная вышка, проволока, канавы с водой и патруль...

 

 

 

Эффекты № 8 и № 9

 

1

 

   Когда Евгении Вокульской исполнилось три­надцать лет, све­тила медицины напророчили ей скорую смерть. Будто бы от лейкемии. Сообщили о том, конечно, не ребенку, а матери… Через обещан­ные один-два года Вокульская не умерла. Обере­га­емая богатенькой мамашей от каждой пылин­­ки, она все-таки не стала неженкой; запоздало, получила аттестат зре­лости, а потом и ди­пломы двух институтов. По внешности она смахивала на Айседору Дункан. Манеры и одеж­да под­чер­ки­ва­ли сходство еще более. Дважды она была замужем и оба раза за людьми из отряда космонавтов. Впро­чем, оба эти космонавта высоко не летали, оставались дуб­ле­ра­ми.

  Ни за какие коврижки она не соглашалась проводить лето в Крыму или Грузии. В детстве Вокульская трижды побывала в Артеке; юг и неуловимо источающее ядовитый сероводород Чер­ное море ей чуть не смертельно надоели. Ведь и знаменитостям, жившим на его берегах, судьба не улыбалась: Чехову, Волошину, Грину, Андрею Белому, Хрущеву с Горбачевым. Правда, этот яд и стимулирует, и заставляет со­вер­шать подвиги, помогает прожить несколь­ко жизней за короткий срок. Но Евгения решила: именно она — простой человек, уд­линяться ее жизни надо, а не сокращаться и предпочла отдыхать на ос­тровах Белого моря. А однажды на берегу Кан­да­лак­ш­ского залива она увязалась с сухопутной экспедицией в поход вдоль Северного мор­ского пути и дошла пешком до Обской губы.

    

  От Артека — в Арктику! От крымских Рипейских гор к Рипейским горам стеклянно-про­зрач­ным, незримым, заблудившимся в про­стран­стве и времени. Тогда в детстве, в Артеке, она старалась не приближаться к пляжу и попусту не загорать. Нашелся медик, который за­я­вил: "Ва­­ше поведение правильное". Он привел в пример несколько очень известных дам, обострив­ших свое состояние отдыхом в тропиках и субтропиках. Никакого Крыма, никакой Бол­га­рии, Испании, а уж тем более Шри-Ланки или Мальгашской республики!..

 

 Сегодня в Краснобухтинске она собиралась сесть на атомный ледокол. Ничего странного. Случались и чище гандикапы. Можно опоз­дать, и — плакали съемки фильма о птичьем базаре. Главное успеть наснимать, а орнитологи все­гда найдутся и помогут: отредактируют, про­комментируют. Был у нее опыт неудачного филь­ма. Хотелось доснять недостающее, а что-то переделать. Но прорваться на ледокол гораздо сложнее, чем, скажем, среди ночи прой­­ти на крей­сер «Аврора». На спор лет пять назад удалось проделать такой фокус. Евгению тогда воз­будило происшествие: в одиннадцать часов вечера силь­но подпившая девица на виду у сме­­ю­щих­ся интуристов несколько раз пыталась вбе­жать по трапу на крей­сер. Надменный караул всякий раз преграждал ей путь или отталкивал. Там на набережной Вокульская поспорила: "Прой­дет на «Аврору» этой же ночью!" И действительно прошла.

  С первого взгляда ей стало ясно: "Обращаться надо не к одетым в морскую униформу робо­там-истуканам, но к лихим ор­лам с бескозыр­­­­кой набекрень. Пусть только покажут свой вес­нуш­чатый нос!"   

 

   Теперь предстояло совершить более серьез­ный подвиг: попасть на действующий корабль и уйти в плавание. Оправдательные документы, ре­ко­мендации в наличии, но мало ли кто мо­жет их дать! Документам еще и не поверят. Никто не обязан принимать их к све­де­нию. Оставалось пожалеть, что горкомов и обкомов не существует. Но есть же люди, которые всё могут! Через три часа хождения по активным точкам го­рода она оказалась на при­еме у нужного человека. К нему — все­го-навсего мелкому портовому чи­новнику, директору базы, ее пропустили, но он и не подумал с ней разговаривать, не кивнул головой, когда она вош­ла.

  Чиновник продолжал давно на­ча­тый телефонный разговор:

   — Крана и трех самосвалов хватит? Говоришь, хватит и двух? А паприки моржовой не желаешь? Ишь, ты! Шамотный кирпич понадобил­ся! Стро­итель­ных материалов не держу... Ха! Ха!.. Помочь... Какой еще стоперцовой я помогать дол­­жен? ...и черт с ним раньше помогал. То было рань­­ше. Теперь дундуков мармеладных не най­дешь!  Ну... Ну... Мети давай, мети...

 

   — А дизтопливо вообще не жди. На­до, чего захотел! Дизтопливо ему налей!

 

   Директор более пристально вслушался в раз­говор на другом конце провода, изменился в лице и злобно-коварным матросским тоном про­дол­жил:

   — А ты здорово разжился конфискованным товаром на архангельской таможне. Так уж раз­жился, так разбогател. С четырьмя левыми контейнерами и полным трюмом всякой всячины при­шел... И не лопнул, паразит! Да слышал я, слышал! И не только слышал, но и видел. Швед­ское и английское вывалилось... Пофиг, значит? Как по­нимать?! Сергею — куртку, Митричу — паль­­то, полковнику — куртку. Вахтер кривой в гараже, и тот новой кепкой обзавелся... А мне ты что подарил?.. Не заговаривай зу­бы, не заговаривай! Не получишь у меня дизтопливо. Лучше и не подходи. И в бочках не получишь. А шамотный кирпич поищешь где захочешь! Смотри, разлакомился! Тебе и дачу с мезонином отгрохать?! Держи карман пузырем!

 

   "О морская душа!" — воскликнула про себя Евгения, начав прикидывать, во сколько баксов обойдется ее просьба, и почему-то решила: гря­дущее ходатайство будет ей стоить ровно две боч­ки японской солярки. "Вот ведь япон­цы, — возмутилась она про себя, — нефти у них нет, а солярку в бочках производят!" 

 

   Догадка тут же подтвердилась.

  — Вы должны приобрести по коммерческой це­не две бочки дизтоплива для вседорожника и у меня же их оставить. Знаете, почему две?

   — Не подозреваю, — произнесла удивленная откровен­ностью Вокульская.

   — Оттого, что судно двойного подчинения. Конечно, достаточно уговорить и одну какую-то сторону. Здесь многие друг друга знают. Но накладки случаются. А зачем вам новые проблемы?

   — Проблемы ни к чему, — отчего-то согласилась любящая разные большие про­бле­мы Во­кульская.    

 

2

 

   Непросто оказаться пассажиром на полувоен­ном судне. Однако Петру Дюмову по­везло. Прибегать к старым ухищрениям, а тем более прятать­ся в подготавливаемых к погрузке ящиках или контейнерах не пришлось. Петр восполь­зовался праздником в Краснобухтинске и "днем открытых дверей" на судах. Поднимать­­ся по трапу в качестве индивидуального по­се­ти­те­ля он поостерегся и невзначай примкнул к экскур­сии. "Отстану от толпы, спрячусь среди гру­за, а через пару суток, после выхода корабля в море, доложусь корабельному на­чаль­ст­ву. О своих тючках, которые вольнонаемные штат­ские внес­ли неделю назад, промолчу, но покажу корочки, направления и прочий бумажный хлам. Менять курс из-за пустяков корабль не будет. Да и капитан решит вопрос сам. Возможно, не будет никуда радировать о зайце. Главное — некоторый лишний офицер… А если уже и нет такого?".

   В первый день Дюмову пришлось несладко. В разных переделках он бывал, но сейчас среди перевязанных канатами штабелей ему при­шлось ни с того ни с сего почувствовать неудобство и смертельную скуку. Внутри не­го кипело, неугомонная энергия стремилась вырвать­ся, в чем-то проявиться. "Дела! удивился Петр и ради самосохранения принял две таблетки фенобарбитала. — Успокоиться, а то и заснуть…"

 

 

   Но Дюмов что-то не рассчитал, и в итоге вы­шел каламбур: через восемнадцать часов командир атомного ледокола Ли­­дин уже держал за запястье ученого-бо­та­ни­ка, вознамерившегося бесплатно доплыть до мы­­са Воронова. Беседа протекала тихо и не­при­­нужденно, а после беглого осмотра бумаг — поч­­ти доверительно, но запястье капитан 1 ранга сжи­мал крепко. "Так стар­ший гомик кадрит млад­шего, — улыбнулся про себя Дюмов. —  На суше страшнее, чем в море… Чую, не­весело морячку после неважной побывки… Хочет развеяться, спастись от всяких свер­ля­щих мыслишек".

   — Знаем мы всё, знаем! — повторял Петр, — Но знание не всегда спасает. Вот в чем вопрос. Не первый раз в Арктике. А сейчас среди ведомств — путаница…

 

   Эти двое вполне мирно беседующих шли по палубе. Вдруг ботаник заметил на идеально чис­той палубе откровенное и ни с чем не соразмеримое пятно, потом другое, третье... О! Предлог еще отвлечь капа!

   — А вы твердите, здесь полный ажур! Дисциплина и порядок предельные! На корабле, где бóльшая часть экипажа — военные моряки?! — изумился Дюмов, указав на следы чьих-то грехов.

   — К морякам не имеет отношения. Пробле­мы от вашего полку. Чуть вам не коллега — женщина-ученый, делающая докторскую на ме­то­дах очистки корабельных стоков. Мне сообщили о происшествии с ней.

   — Происшествие разве? Морская болезнь, хо­тите сказать?

   Нет. Виноват мой помощник. Он… Ну, да что скрывать? — Разоткровенничался ко­ман­дир, на которого нашло игривое на­­стро­е­ние. — Он, между нами говоря, выпросил у нее пол-литра гидролизного спирта. Известно для че­го, но и для другого. И лясы ему по­­точить, да приударить немножко, пользуясь случаем. А ей нервно в первый день. Взяла и приняла с помощником за компанию. Плюс, возможно, морская болезнь. Рань­ше на кораблях никогда не плавала, посылала муж­чин-ассистентов. Этот раз пришлось выйти в рейс самой. Результат видите. А на суд­не есть еще одна женщина, но не из числа разработчиков, настоящая пассажирка. Вам бы с нее пример брать. В отличие от некоторых у неепосадочный документ...

 

   Перейдя на правую сторону, командир и Дю­­мов оглянулись на истошные крики. Два мичмана крутились вокруг лежащего на палубе раз­­детого до пояса человека, обливали его из бранд­спойта. Ноги и руки истязаемого кто-то свя­зал толстым витым электропроводом. Человек, похоже матрос, бился о палубу и продолжал кричать:

   — Фашисты проклятые! Из-за вас атом в голову попал! Атом в голову попал!

 

   — Какой ему матом попал, — пренебрежительно пояснил Дюмову командир, — у реактора не пробыл и десяти часов. Завихрения в голове без всякого атома! Наверняка письмецо получил со своего хутора: де невестушка загуляла или иное в подобном духе. Вот и принялся стучать головой о переборки. За два последних года — шестой чокнутый. Кого ни призывают! Впро­чем, на гражданке или в сухопутных частях, может, и не свихнулся бы. А здесь —  Крайний Север, глухомань, тюлени и белые мед­веди. Одни сразу приживаются, а кто-то на­чи­нает мнить себя парашютистом, у которого не раскрылся парашют. Пассажирка — а она много лет в Звёздном городке провела — правильно считает: "В космонавты и полярные моряки далеко не каждый годится. Один че­ло­век из дюжины, если очень строго мерить".       

   — Потому и существует выражение: "недюжинный человек" не совсем искрен­но поддакнул Петр, продолжая представлять недавнюю сцену с брандспойтом.

   Обычно говорят: "недюжинный ум", "недю­жинные способности", — поправил командир. — Вы не смотрите на мой китель. Я до училища два года сдавал сессии  на дневном отделении филфака МГУ. Мог бы и закончить. О море, признаюсь, и не мечтал, да подтолкнул военный комиссариат.

   "А ведь чувствовал, не то говорю", — прозре­ла мысль в голове Дюмова.

   — Экстравагантно вы провели сутки, то­варищ исследователь вдруг пояснил его мысль командир.

 

 

   "Глядишь, не будет особенно допрашивать гид­ролизный помощник..." — думал в это время Петр. 

 

 

3

 

   Дюмову как ботанику мыс Воронова не ну­жен. Петр окончил среднюю школу в колонии. В тех местах не столь отдаленных он после пло­дотворной беседы с одним многомуд­рым зэ­ком, пришел к выводу: его путь лежит на кафедру высших растений Санкт-Пе­тер­бург­ского университета. А раньше, еще до посадки, его во­дили по взлетке Двенадцати коллегий. Коридор казался огромным и нереальным. Спут­ник для понта решил провести Дюмова от начала до конца, хотя необходимость в длин­ном путешествии начисто отсутствовала. Ша­гов за трид­цать до библиотеки Петр без вся­ко­го повода отор­вался от того, кто его самодовольно вел, и свернул направо. Там в "предбан­нике" одной из аудиторий он уперся взглядом в дос­ку объявлений. На доске чей-то хулиганский оран­же­вый фломастер вывел гран­ди­оз­ную над­пись:

       

СПОРЫНЬЯ  РЖИ — LCD

 

   Что такое спорынья, что такое LCD, мальчишка Дюмов не ведал, но надпись произвела на него неизгладимое впечатление. Потом в Крестах он узнал: спорынья — грибок, низ­шее растение. Там же на Арсенальной ему вну­шили: низшие растения это говно, ими занимаются исключительно жены полковников...

 

   На пятом курсе любимец академика Бахова студент Дюмов впервые испытал сомнение. Он задал себе вопрос: "Почему в его плеере вместо рок-музыки крутятся записи профессора Мальчевского с голосами птиц?" Лишь на третьем году аспирантуры, выйдя из Ботанического института и направляясь по Аптекарскому острову в сторону Карповки, Дюмов внял истине: его призвание не высшие растения, а поведение хорьков и загадки перелетных птиц. Зоологом Дюмов не был. Чем связаны хорьки с птицами, он не знал, однако нутром чувствовал: перелетным пти­цам наплевать на звёзды, солнце и магнитные поля. Они выбирают направление по другому принципу! Они стремятся вернуться на исчезнувшую родину — Арк­тиду-Ги­пер­бо­рею. Но что-то извращает их небесную дорогу. Изучать загадки птиц лучше на примере голубей. От заядлых голубятников Петербурга и родного Тих­вина Петр ничего особого не уз­нал.                                                  

   Расспросы привели его в среднюю полосу, в те места, где косолапым мишкам тамбовский волк приятель. Говорили, тамошние спортивные голуби преодолевают расстояние чуть ли не в три тысячи километров. "Чушь!" — думал Дюмов. Но ему сообщили: де в мозгу голубей есть рисунок рек Цны, Кашмы, Разозовки, а видят голуби Тьму, Кашму, Разозовку, реку Серп и мно­гочисленные овраги вовсе не глазами. Петр обзавелся кучей местной литературы по голубиной охоте, какой никогда не выдавали БАНы и МБА. Ему пришлось убедиться: снег в конце июня лежит не только на вершинах гор, но и на дне фантастического оврага — Рясловки…

 

 

   Шестерых хорьков Дюмов купил в деревне Сарымовка близ станции Ракша. Почему станция называется Ракша, а не Сарымовка — Петр решительно не мог понять: постройки станции и дома деревни отделялись друг от друга рельсами и не более того.

   На среднем пути стоял казахстанский пас­са­жир­ский состав. Запах тепловозного дыма перебивался чем-то среднеазиатским — смесью духа горелых