Александр Акулов
 
 
НАПАРНИЦА

 

 

      Сто сорок восемь перпендикулярных лет назад Вера Петровна Ветлицкая была белой лабораторной мышью, впрочем, не совсем белой — кто-то из прапрадедушек этой ее ипостаси имел на спи­не небольшие крапины. По этой причине к чистой линии Веру Петровну, когда она была мышью, не относили, отбраковывали и использовали только для особо варварских прикидочных опытов. Вследствие таких обстоятельств, Ветлицкой в ее мышиной жизни было суждено пережить всех собратьев и умереть своей смертью, а не быть забитой, вскрытой и брошенной в морозиль­ник-нако­питель.

      Зато внешность у Веры Петровны (в период мышиного жития) имела множество чрезвычайных изъянов: уши были надорваны и висели, бока — безобразно раздуты, а шерсть во многих местах не росла.

     Теперь, в очередной раз став человеком, Вера Петровна сама ко­лола и резала мышей, забивала  их и бросала в морозильник. Бока у нее отнюдь не были раздуты, уши не висели, а шерсть (Как ее дели­катнее назвать? Волосами, может быть? Но тогда эту тему вообще надо закрывать и детёнышам нашим сказки про мышей или, наоборот, про людей не рассказывать!), так вот шерсть у нее выглядела вполне нормальной, человеческой. Приходилось только сожалеть об одном досадном прома­хе сверхземных сил: Вере Петровне в период людской жизни — читатель позже поймет, в чем дело — не доставало настоящего хвоста. А все мы знаем: бесхвостое существо — всё-таки не совсем нормально. И Вера Пет­ровна пользовалась чуждым ей сторонним хвостом. Лучше бы она вообще его не прицепляла! Совсем не то, что надо! Зато усы у Ветлицкой — опять мы извиняемся перед ранимым, впечатлительным или просто нетерпеливым читателем — зато усы у Веры Петровны, в ее бытность человеком, отличались необыкновенной рыжиной и всепокоряющей коммуникабельностью. Из-за последней в голове Ветлицкой даже возникала мысль, что нечего жаловаться на судьбу.

     Так-то оно, так, но с некоторых пор Вере Петровне стало казаться, что она есть не кто иная, как белая лабораторная мышь, ныне прожи­вающая в институте, очень знакомая, которую все, отличия ради, называли "Та мышь". И, конечно, были у Той мыши надорванные уши, сва­лянная шерсть, раздутые бока. Наступило время, когда Вера Петровна стала видеть Ту мышь и снаружи, и одновременно как-то изнутри самой Той мыши, а иногда — видеть себя большую, страшную, рядом стоящую. А узнавала в таком случае Вера Петровна себя не по лицу, но — то по дырочкам, которые химические реак­тивы прожгли на рукавах белого халата, то — по ажурным фигуркам на колготках.

    Такое двойное, тройное, четверное восприятие было не из приятных. Задавала Вера Петровна себе вопрос: "А где я нахожусь в данный момент?" И не могла ответить, и голова кру­жилась у Веры Петровны.

     Дома Ветлицкую стали попеременно мучить то странные нелюдские воспоминания о том, чего вроде бы никогда с ней не было, то  кошмар­ные сновидения с беспрерывной мышиной возней, писком и довольно чув­ствительными укусами. А по утрам она нередко замечала на себе синя­ки. Синяки были слабые, довольно быстро проходили, но если вначале для этого требовалось минут десять-пятнадцать, то позже кожа стала восстанавливаться только минут за тридцать-сорок.

     Верочка Петровна всё это терпела. Но однажды, в два часа ночи, вскочила с кровати и в припадке безумства принялась энергично грызть край приоткрытой дверцы шкафа, после чего наброси­лась на материю, которой была обита спинка дивана. В сознании Веры Петровны вскоре четко обозначилась мысль, что она делает не то, а надо, делать совсем другое, а именно: нужно наперекор всему срочно прогрызть прямой ход на кухню! Вот это потребно!

 

     На кухню немедленно прогрызаться! Почему раньше не догадалась! Зачем здесь торчать!

Стремясь попасть на кухню сквозь стену, Вера Петровна подняла ди­кий шум, свалила картину, с полки посыпались книги.

        — Ты чего? — рыкнул привставший с кровати некто Вася — дружочек-хвосточек, любовник-половник, которого Вере Петровне приходилось держать за неимением лучшего. Приве­ла этого рыжеусого когда-то из гаража себе на беду. Ни соображе­ния у него, ни образования, ни воспитания, а культуры — ноль сотых, ноль тысячных. Хвостом искусственным был Вася, устройством для удовлетворения, э-э-э, разнообразных тихих и громких дамских по­требностей, но, к сожалению, далеко не всех. Много раз хотела Вера Петровна от него отделаться, да как-то не получилось. Знакомым такой хвост стыдно показать, подруг из-за него потеряла.

      — Ты чего? — жмурясь от света включенной настольной лампы, опять заорал Вася. И очень неин­теллигентно заявил в своем духе о том, что такое он даст сейчас Вере.

     И успокоилась Вера Петровна одной половиной мозга от пошлой матер­щины, а другой — обозлилась. "Ох! Будь сейчас Вася в клетке, в лаборатории, вот бы я ему показала, вот бы проучила!"

       Днем Ветлицкая призадумалась о способах избавления от вдруг объявившейся двойницы, а избавиться от нее нужно было так, чтобы она или прекратила приставания, или умерла своей смертью. Ведь не могла Ветлицкая просто так убить свою оборотную личность эфи­ром или хлороформом! Ничего не придумав, ибо распоряжаться секрет­ной жизнью души было выше человеческих сил, Вера Петровна умело отвела прутья у клетки для канарейки, ловко обшила белой жестью буковое дно, без пайки и клепки вернула прутья в прежнее положение, закрепила всё тонкой свинцовой полоской и посадила в обновленный домик насылавшую страхи негодницу. Запоздало сообразив, что на работе такого зверя держать нельзя, а дома — тем бо­лее: это было бы выше понимания глупого Васи, Вера Петровна почти машиналь­но прибыла на стоянку междугородных автобусов, подобно сомнамбуле, до­ехала до остановки "по требованию" называемой "Соснорки" и там выпу­стила мышь.     

      Зачем Ветлицкая выпустила капризную животину именно в этом месте — совершенно непонятно! Кроме лягушек в окрестностях и подвалах домов тамошних деревенек никакие твари не проживали, а населенный пункт, по имени которого называлась остановка, населен­ным не был, поскольку года три назад вымер.

      И все-таки Ветлицкой показалось, что она поступила правильно. Не прошло и недели со времени освобождения мыши, как ноч­ные кошмары прекратились, а в сновидениях стал являться только лунный свет, залитая луной водная гладь с рогозом по сторонам. Новые сновидения дарили Вере Петровне вольный мир, наполненный ве­ликим покоем, и излучали своей нежной духовной материей подходящую ночному пейзажу музыку: то адажио состенуто Бетховена, то рапсодию соль-минор Брамса, а то и просто тарантеллу Гаврилина. Вот оно, счастье! Впервые в жизни! И невдомёк было Вере Петровне, что во время ее сновидений двумя этажами выше сублимируется, слушая по ночам музыку, неудачливая аспирантка, страдающая бессонницей и зубными болями. Ох, эти вентиляционные шахты! Но в шахтах ли дело? Так положено от начала мира: кто-то страдает, а кто-то в этот момент наслаждается. Вера Петровна просто купалась в блаженных сновидени­ях, и блаженство ее было тем сильнее, чем круче накатывали на несчас­тную малокровную аспирантку любовные, зубовые и академические муки. Однако в лунно-музыкальный рай Веры Петровны вторгалось временами нечто дисгармоничное. Слушает во сне Вера Петровна музыку и пение русалок, разглядывает умноженные отражения луны, полулежа в тихо дрейфующей яхте, и вдруг ни с того ни с сего эта яхта сталкивается с неуклюжим баркасом, на палубе которого лежит вверх брюхом пьяный Вася и храпит.

  Однажды, очнувшись таким образом после очередной лунной дорожки, Ветлицкая зажгла свет и схватила ножницы с тем, чтобы как можно ско­рее отрезать противному Васе длиннющие усищи, но испугавшись послед­ствий, положила жестокий инструмент на место. Да! Хвост был явно не тот, но поменять этот фальшиво-искусственный хвост на хвост приятный и естественный не хватало ума. И все-таки почти полная потеря Васей его коммуникабельного начала и непонятное уменьшение зарплаты как в горе-институте,  так и  в  чудо-гараже  стали  подогревать  работу мысли.

      Тут Вера Петровна вспомнила знаменитую сказку о лисе, которая захотела избавиться от строптивого хвоста, чуть не помешавшего убе­жать от гончих. Конечно, конец лисы был страшен: лиса выставила из норы хвост, собаки нагло вытащили ее наружу и разорвали на части... "Но я-то не лиса! — думала Вера Петровна. — Как сделать так, чтобы хвост съели мыши? Обмен? Переезд? Виза на выезд? А родить тройню, чтобы хорошенько напугать Васю, я уже не способна".

Дело разрешилось само собой. На квартиру нагрянули господа в красных форменных фуражках, сделали обыск и аккуратным образом отъя­ли Васю. Оказалось, что двумя сутками раньше Вася, в сговоре с охра­ной, обчистил находящийся на территории гаража страхолюдный киоск с запчастями. Директор гаража просил Васю всего-навсего поджечь киоск, а Вася даже не сумел как следует полить его бензином. Поэтому защи­щать Васю от закона никто не стал.

"Вот я и без хвоста! — заплакала Вера Петровна. — Почему и меня они не потащили?" Только сейчас Веру Петровну осенило, что замена хвостов без разрешения звёзд небесных невозможна, и не бы­ло ей такого разрешения, и быть не могло. Горе удесятерилось тем, что двойница опять принялась за старое и стала видеться не только во снах, но и наяву — стоило только задуматься. Дома Ветлицкая роняла тарелки и чашки, на работе — пробирки и колбы. И в любой миг такой отключенности перед мысленным взором бедной Верочки Петровны стояла напарница из смутного перпен­дикулярного времени... Не иначе в Соснорках случилась какая-то беда!

Однажды, причесываясь перед зеркалом, Вера Петровна отчетливо уви­дела, как отра­же­ние ее лица пересекла маленькая хвостатая тень. Одновременно послышался писк, и возникло ощущение укуса на подбо­родке. Больше терпеть подобное невозможно! Ветлицкая отменила все дела, позвонила лаборантке, а сама отправилась в Соснорки.

     Остановка была уже не "по требованию", близ нее скопилась все­возможная техника: экскаватор, грейдеры, землечерпалка, бульдозеры — с немецкими и английскими названиями на горделивых корпусах. От ясеневой аллеи, ольхово-березовой рощи, малых озер, морошковых болот ничего не осталось — всё было искорчевано, перекопано, перевернуто. Высилась огромная привезенная откуда-то куча земли. Похрустев каблу­ками по битому дырчатому кирпичу, полюбовавшись на разверзтое на несколько километров море грязи, Ветлицкая топнула ножкой и побежала через апокалиптически испохабленную дорогу к внезапно подошедшему обшарпанному автобусу — следующая возможность отправиться в сторону города появилась бы только часа через полтора.

     Казалось бы, поездка не совсем удалась, но после нее сновидения Ветлиц­кой изменились. Правда, в первую ночь снились грозные маха­ющие крыль­ями совы, но совы улетели, а с ними исчезли все ужасы, пропала и грязе­вая равнина. Было ясно, что напарница перебралась куда-то в более подобающее место, наверное, под скирду или в стог сена на каком-то хуторе, поскольку сновиденная зримость стала какой-то "конопатой" и "тисненной". Эта пестрота действовала на нашу сновидицу успокаивающе и была даже приятной.

 

      Вот почти вся тайная история Веры Петровны Ветлицкой, которая была человеком.

     А той Вере Петровне, которая была мышью, удалось-таки на старос­ти лет пожить в собственной норе. В первую зиму Вера Петровна — мышь — сладко спала в теплой уютной скважине рядом с наполненными доверху персональными закромами. Память предков и необходимые ин­стинкты восстановились в ней почти полностью. Вместе с этим необ­ходимым багажом появилось и нечто иное: мышь стала видеть инте­ресные сны. Они были исполнены чудными вкусами, тонкими аро­матами. Хотя вкусы и ароматы временами куда-то исчезали, всё равно в сновидениях открывалась какая-то необычная жизнь. И было бы вообще хорошо, если бы в сновидениях не мелькали время от времени кривые морды двуногих монстров.

      Самый последний сон нельзя вспомнить без дрожи: явилась ужасная боль, показались пасти монстров закрытые белой тканью. Глаза больших су­ществ смотрели сурово и печально, звенели блестящие инструменты, очень знакомо пахнуло эфиром, накатило туманное облако... Прошло немало времени, а облако не уходило. Вдруг вспыхнул яркий, очень яркий огонь, исчез, и прямо во сне наступила бездонная бестелесная гулкая тьма. Всё ухнуло в нее.

     Проснувшись, Вера Петровна, которая была мышью, почему-то запла­кала и с тем, чтобы освежиться, вылезла из норы. Потыкавшись розо­вым носиком в снег, она вернулась и расположилась спать до весны — впадать, как полевые мыши, в анабиоз, она так и не научилась.

 

 

              Ресурс автора: neboton.narod.ru



Хостинг от uCoz