Александр Акулов

                                         
 
                                                                                                       НАПАРНИЦА

 

 

     Триста сорок восемь перпендикулярных лет на­­зад Вера Петровна Ветлицкая была белой ла­бо­раторной мышью, впрочем, не совсем бе­лой — кто-то из прапрадедушек этой ее ипостаси имел на спи­не небольшие крапины. Потому к чистой линии Веру Петровну — мышь — не отно­сили, отбраковывали и использовали только для особо варварских при­кидочных опы­тов. Вследст­вие таких обстоятельств, Ветлицкая в своем мышиной бытии пережила собратьев и умерла своей смертью, а не оказалась забитой, вскры­той и брошенной в мо­ро­зиль­ник-нако­пи­тель.

     Правда, внешность у Веры Петровны (в мы­шиный период) отличалась множеством чрез­вы­чай­ных изъянов: уши были надорваны и висели, бока безобразно раздуты, а шерсть во многих местах не росла.

 

     Теперь, в очередной раз став человеком, Ветлицкая сама ко­лола и резала мышей, забивала их и бросала в морозильник. Бока у нее отнюдь не раздувало, уши не висели, а шерсть (Как ее дели­катнее назвать? Волосами, может быть? Но тогда тему вообще нужно закрывать и детёнышам нашим сказки про мы­шей или, на­оборот, про людей не рассказывать!), так вот, шерсть у нее выглядела вполне нормальной, человеческой. Приходилось со­жа­леть об одном досадном про­ма­хе сверхземных сил: Вере Петров­не в период людской жиз­ни — читатель позже поймет, в чем дело — не доставало настоящего хвоста. А мы знаем: бесхвостое су­щест­во — не совсем нормально. И Вера Пет­ровна пользовалась чуждым ей сто­ронним хвостом. Лучше бы она вообще его не прицепляла! Абсолютно не то! Зато усы у Ветлицкой — опять мы извиняемся перед ранимым, впечатлительным или нетерпеливым читателем — зато усы у Веры Петровны, в ее бытность человеком, отличались необы­к­новен­ной рыжиной и сверхпокоря­ю­щей ком­му­ни­ка­бель­нос­тью. Из-за по­след­ней Ветлицкой даже не хо­телось жаловаться на судьбу.

     Так-то оно так, но с недавней поры Вере Пет­ровне стало казаться: сама она есть не кто иная, как белая лабораторная мышь, ныне прожи­ва­ю­щая в институте, очень знакомая, по кличке, "Та Мышь". И, конечно, были у означенной мыши надорванные уши, сва­­лянная шерсть, раздутые бока. Наступило время, когда Вера Петровна видела Ту Мышь и снаружи, и сразу изнутри Той Мыши, а ино­гда себя большую, страш­ную, рядом стоящую. А узнавала Вера Петровна себя не по ли­цу, но — по дырочкам, которые химические реак­тивы про­жгли на рукавах белого халата, реже по ажурным фигуркам на колготках.

 

     Двойное, тройное, четверное восприя­тие — не из приятных. Задавала Вера Петровна себе вопрос: "А где я нахожусь в данный момент?" — и не могла ответить, и голова кру­жилась у Веры Петровны.

 

     Дома Ветлицкую попеременно мучили или нелюдские воспоминания о том, чего вроде бы никогда с ней не случалось, или кош­мар­­ные сновидения с беспрерывной мышиной возней, писком и довольно чув­ст­ви­тельными уку­сами. А по утрам она нередко замечала на себе синя­ки. Синяки так себе, слабые, довольно быстро исчезали, но если вна­чале для этого требова­лось  десять-пятнадцать минут, то позже кожа вос­­ста­нав­ливалась только  за тридцать-со­рок.

 

     Верочка Петровна терпела, терпела. Но од­наж­­ды, в два часа ночи, вскочила с кровати и в припадке безумства принялась энергично грызть край приоткрытой дверцы шкафа, после чего наброси­лась на обивку дивана. В сознании Веры Петровны четко нарисовалась мысль: она творит не то, а надо совершать другое: наперекор всемусроч­но прогрызать туннель на кухню! Это и потребно!

     На кухню немедленно прогрызаться! Почему раньше не догадалась! Зачем здесь торчать!

     Стремясь попасть на кухню сквозь стену, Ве­ра Петровна подняла ди­кий шум, свалила картину, с полки посыпались книги.

      — Ты чего? — рыкнул привставший с кровати заспанный Вася — дружочек-хвосточек, любов­ник-половник, коего Вера Петровна держала за отсутствием приличного. При­ве­ла рыжеусого когда-то из гаража себе на беду. Ни соображе­ния у него, ни образования, ни воспитания, а культуры — ноль сотых, ноль тысячных. Хвостом искусственным смотрелся Вася, устройством для удовлетворения, э-э-э, тихих и громких дамских по­­треб­нос­­тей, но, к сожалению, далеко не всех. Много раз за-мыш-ля-ла Вера Петровна от него отделаться, да как-то не получалось. Знакомым такой хвост стыдно показать, подруг из-за него по­те­ря­ла.

        — Ты чего? — жмурясь от света включенной настольной лампы, опять заорал Вася. И очень неин­теллигентно возгласил в своем духе о том, что он даст сейчас Вере.

     И успокоилась Вера Петровна одной половиной мозга от пошлой матер­щины, а другой — обозлилась. "Ох! Будь сейчас Вася в клетке, в ла­бо­ратории, вот бы я ему показала, вот бы проу­чи­ла!"

 

 

      Днем Ветлицкая призадумалась о способах избавления от ниоткуда взявшейся двойницы: та должна или прекратить приставания, или умереть сво­ей смертью. Ведь не могла Ветлицкая за здорово живешь убить свою оборотную лич­ность эфи­ром или хлорофор­мом! Ничего не при­думав, ибо распо­ря­жаться секрет­ной жизнью души — вне че­ловеческих сил, Вера Петров­на умело отвела прутья у клетки для канарейки, ловко обшила белой жестью буко­вое дно, без пайки и клепки вернула прутья в преж­нее положение, закрепила всё тонкой свин­цовой полоской и посадила в обновленный домик на­сы­лавшую страхи негодницу. За­поз­дало сообразив, что на работе зве­ря держать нельзя, а дома — тем паче: вопрос — не для понимания глупого Васи, Вера Петровна почти машиналь­но прибыла на стоянку междугородных автобусов, подобно сомнамбуле до­ехала до ос­та­новки "по требованию" с названием "Сос­нор­ки" и там выпу­сти­ла мышь. 

 

     Зачем Ветлицкая освободила капризную жи­­­во­тину в этом месте   недостаточно ясно! Кро­ме лягушек в окрестностях и под­валах домов тамошних деревенек иные твари не проживали, а населенный пункт, имя которого носила оста­нов­ка, таковым не был, поскольку года три назад вымер.

     И все же Ветлицкая по­­ступила правильно. Не прошло и недели со вре­мени освобождения мыши, как ноч­ные кошмары прекратились, а в сно­­видениях стал являться лунный свет и залитая луной водная гладь с рогозом по сторонам. Новые снофильмы дарили Вере Петровне вольный мир, наполненный ве­ликим покоем, и излучали своей нежной духовной материей под­ходящую ночному пейзажу музыку: то ада­жио состенуто Бетховена, то рап­содию соль-минор Брам­са, а то и тарантеллу Гаврилина. Счастье, счастье! Впервые в жиз­­ни! И невдомёк было Ве­ре Петровне, что синхронно ее параллельным феноменам дву­мя этажами ниже сублимируется, слу­шая по ночам музыку, неудачливая аспирантка, страдающая бессонницей и зубными бо­лями. Ох, наши вентиляционные шахты! Но в них ли суть? От возникновения мира положено: кто-то стра­дает, а кто-то в этот момент наслаждается. Вера Петровна просто купалась в бла­женных грезах, и бла­женство ее возносилось тем выше и мощнее, чем круче накатывали на несчас­т­ную малокровную аспирантку любовные, зубовные и академические муки. Однако в лунно-му­зы­каль­ный рай Веры Петровны вторгалось порой дисгармоничное. Слу­шает во сне Вера Петровна музыку и пение русалок, разглядывает умноженные отражения луны, полулежа в ти­хо дрей­фу­ющей яхте, и вдруг ни с того ни с сего правый борт сталкивается с неуклюжим баркасом, на палубе которого лежит вверх брюхом пьяный Вася и храпит.

 

 Очнувшись таким образом после оче­ред­ной лун­ной дорожки, Ветлицкая зажгла свет и схватила ножницы, собираясь как можно ско­­рее отрезать противному Васе длин­ню­щие уси­щи, но, испугавшись послед­ствий, положила же­с­то­кий инструмент на стол. Да! Хвост был откровенно не тот, но поменять фальшиво-ис­кус­ст­вен­­­­ный хвост на хвост приятный и естественный не хватало ума. Но радикальная потеря Васей его коммуникабельного начала и непонятное умень­шение зарплаты в горе-ин­сти­ту­­те   и  в  чудо-га­ра­же  по­до­гре­вали работу мыс­ли.

     Тут Вера Петровна вспомнила знаменитую сказку о лисе,  захотевшей избавить­ся от стро­п­­тивого и неловкого хвоста-предателя. Конечно, конец лисы страшен: лиса выкинула из норы хвост, собаки нагло вытащили ее наружу и ра­зорвали на части... "Но я-то не лиса! — думала Вера Петровна. — Как заставить мышек съесть этот хвост? Или? Об­мен? Переезд? Виза на выезд? А родить трой­­ню, дабы хорошень­ко напугать Васю, я не спо­собна".

 

Проблема разрешилась сама собой. На квар­тиру нагрянули господа в красных форменных фуражках, провели обыск и аккуратненько отъ­я­ли Васю. Выяснилось: двумя сутками рань­ше Вася, в сговоре с охра­ной, обчистил находящийся на тер­ритории гаража стра­­хо­люд­ный ки­оск с запчастями. Директор гаража просил Ва­сю всего-на­всего поджечь киоск, а Вася даже не сумел правильно полить его бензином. Поэтому защи­щать Васю от закона никто не взялся.

"Теперь я без хвоста! заплакала Вера Пет­ровна. — Почему и меня они не потащили?" Её здесь осенило: замена хвостов без дозволения звёзд небесных невозможна. И не бы­ло ей попущения, и быть не могло. Горе удесятерилось тем, что двой­ница опять принялась за старое, но виделась не только во снах, но и наяву стоило чуть задуматься. Дома Ветлицкая роняла тарелки и чаш­­ки, на работе — пробирки и колбы. И в любой миг такой отключенности мыслен­ному взо­ру бедной Верочки Петровны являлась на­пар­ница из смутной перпен­ди­ку­ляр­но­­й развертки мира. Не иначе в Соснорках случилась беда!

 

Однажды, причесываясь перед зеркалом, Вера Петровна отчетливо узрела, как отра­же­ние ее ли­ца пересекла маленькая хвостатая тень. Послышался писк, и возникло ощу­ще­ние укуса на подбо­родке. Больше терпеть подоб­ное нельзя! Ветлицкая  бросила важные дела, позвонила ла­борантке, а сама устремилась в Соснорки.

 

     Остановка там уже не "по требованию", близ нее скопилась разная техника: экскаватор, грейде­ры, землечерпалка, бульдозеры с не­мец­ки­ми и английскими названиями на горде­ливых корпусах. От ясеневой аллеи, ольхово­­бе­ре­зо­вой рощи, малых озер, морошковых бо­­­лот ничего не осталось всё было искорчева­но, перекопано, перевернуто. Вы­силась огром­ная ку­ча привозной земли. Похрустев каб­лу­ками по битому поризованному  кир­пичу, по­­любо­вав­шись на разверзнутое мо­ре гря­зи, Ветлицкая топнула ножкой и побежала через апокалиптически испохаблен­­­ную дорогу к внезапно подошедшему об­­шар­пан­но­му автобусу следующая воз­мож­ность уехать в город появилась бы ча­са через полтора.

 

     Казалось бы, поездка провалилась, но после нее сны Ветлиц­кой изменились. Прав­да, в первую ночь снились грозные маха­ющие крыль­ями совы, но совы улетели, а с ними исчезли ужасы, пропала и грязе­вая равнина. Ясно, на­пар­ница перебралась в более по­добающее место, на­вер­ное, под скир­ду или в стог сена на каком-то хуторе, поскольку снореальность приобрела "конопатость" и "тиснен­ность". Пестрота действо­вала на нашу сно­ви­ди­цу успокаивающе и выглядела да­же приятной.

 

      Вот, считай, вся тайная история Веры Петровны Ветлицкой — человека.

 

     А той Вере Петровне, которая была мышью, удалось-таки на старос­ти лет пожить в собствен­ной норе. В первую зиму Вера Петровна — мышь сладко спала в теплой уютной сква­жине рядом с набитыми доверху персональными закромами. Память пред­ков и необходимые ин­стинкты восстановились в ней почти до конца. Обозначилось и нечто иное: мышь начала видеть инте­рес­ные сны. Они часто наполнялись чýд­ны­­ми вкусами, тонкими аро­матами. Хотя вку­сы и ароматы иногда куда-то исчезали, разуму и тогда открывалась необычная новая  жизнь. Она рисовалась бы вообще идеальной, если бы в сно­видениях не мелькали кри­­вые морды глупых двуногих монст­ров.

     Самый последний сон нельзя вспомнить без дрожи: обрушилась ужасная боль, нависли пасти монстров, закрытые белой тканью. Глаза огромных су­ществ смотрели сурово и печально, звенели блестящие хваталки и режики, очень знакомо па­х­нуло эфиром, накатило туманное облако... Прош­­ло немало времени, а облако не рассеивалось. Вдруг вспыхнул яркий, очень яркий огонь, исчез, и пря­мо во сне наступила бездонная бестелесная гул­кая тьма. Всё ухнуло в нее.

 

     Проснувшись, Вера Петровна мышь по­­че­му-то запла­кала и, с тем чтобы ос­ве­жить­ся, вылезла из норы. Потыкавшись ро­зо­вым носиком в снег, она вернулась и расположилась спать до весны — впадать, как полевые мыши, в анаби­оз, она не научилась.