Александр Акулов

 

 

 

 

 

 

 

    ПЛАЗМА

 

 

 

 

 

   Проза для высоколобых

 

 

 

(Вариант)

 

 

 

 

 

 

      Библиотека журнала

       "Невский альманах"

      НППЛ "Родные просторы"

     Санкт-Петербург

      20хх

 

 


УДК 882

ББК 84(2Рос-Рус)6

    А 44

      Александр Акулов. Плазма. Проза для высоколобых. НППЛ "Родные про­­сторы". СПб., 20хх. — 704 c.

 

      ISBN 978-5-91844-027-8

 

© Акулов А. С. Плазма. 2011.

                                         

       

        

 

Редакции обновлены. 2019. 05.

                       

     

 

 

 

 

 

 

 

 

Мнение автора не совпадает

с мнением героев.

 

Автор сохраняет за собой право

придерживаться другого круга идей,

нежели кем-то увиденный в книге.

 

 

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­­________________________________________

Формат 60х64/16.

Усл. печ. л. 44.

 

 

 

Содержание

 

 

Стр.

Большой рассвет

Под новым склонением

Абальмантовое дерево

Цветной рейд

Шапито

Мистерия

Струнный случай

Перелом

Суп из топора

Как тогда было

Напарница

Омолок

Лиловый мотив

Баллада о высоком дворце с овальными окнами

(женский текст)

Пузыри на сетчатке (мужской текст)

Хеппи-энд

Да-а!

Техника безопасности

Другие

Разноцветный зодчий

 

СИНЕРГЕТИКИ (повесть)

ЧУЖАЯ ВСЕЛЕННАЯ (слой хроноцикла)

ЧАЙ С МАНДОЛИНОЙ (роман)

 

Творческая лаборатория ("Березовск-8 за Арзамасом-26". Фрагменты и вырывы)

4

7

11

15

19

24

30

33

40

45

49

58

72

 

86

116

151

155

158

159

160

 

163

245

367

 

 

673

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

БОЛЬШОЙ   РАССВЕТ

 

(Дежавю-притча)

 

     По ночам перемещались вещи. Вначале ему казалось, невнятные звуки доносятся из-за окна. Потом он обвинял приемник, из которого ушла волна станции.

    Но это гипотезы. Чаще в темноте двигались пласт­массовые вещи, коверкали свою форму форму, изгибались. Порой они со странным шумом роняли себя с высоты, вызывая целую лавину падающих пред­метов.

    На смену перетасовке обыденного заступили сингулярии. Эти штуковины похо­дили на гигантских парящих свет­ляков или на белесые двойные звёзды, кру­жа­щиеся вокруг друг друга. Звуков они не издавали, надви­гались и отодвигались подобно пят­нам света. Иногда превращались в серо-мо­лоч­ных или цветных "змей" и "змеенышей". Стоило на них внимательно посмо­треть, — и они бросались в сторону его головы, вращаясь вокруг соб­ствен­ной оси. Ввинчивались в ведомую только им сокровенную фиб­ру его души, затем ис­­че­зали из обозримого мира.

 

     Через неделю после того, как подобное прекратилось, он проснулся на улице, в двухстах метрах над площадью от кри­ков:    

       Человек летит!! Человек летит!!

 

В следующий раз он летел под высокими облаками и слышал или чувствовал точками  кожи отдаленные крики: "Огненный человек летит! Огненный человек летит!"

    При третьем полете его приняли за ангела, а белесый огонь на его голове и спине — за крылья.

 

    Появились другие ангелы. Бесстыдно голые, из­редка прикрываемые завихрениями падающей со спины ог­­нен­ной вуали, они опус­кались до самых домов. Касались ногами телевизионных антенн, шпилей, гребней крыш. Их будто тянула вверх и распрямляла незримая сила, а выгля­дели они пульсирующи­ми, по­доб­ны­ми холодному пламени.

     С каждым днем число ангелов увеличивалось, а их огненность росла. Они уже парили целыми стаями. Эти существа не общались, но участвовали в некоем едином действии. Они напоминали животных или отупевших людей, лунатиков, не соображающих, что имен­но они творят.

 

    Ему думалось: "Как это?", "Зачем это?", "Разве мож­но быть подобными бабочками и ни грана более?",  но поделать он ничего не мог.  Непонятная мистерия продолжалась. Эпизодически колебались и рушились дома, мосты, сдвигались горы. При очередном хороводе ангелов зем­ную твердь тряс­­ло, а из ее недр кое-где про­ры­вался ядовитый жел­товатый ды­мок.

     Из-за полетов ангелов реки переиначивали русла, го­рода и поселки затапливало где водой, а где — раскаленной магмой. Но вот нелепость: всё про­исходило так тихо-тихо, мирно-мирно, слов­­но в немом фильме живые существа теряли во время катаклизмов слух и болевую чув­стви­тель­ность. Плохо для тела хорошо для души! Пусть! Пусть телу будет скверно, лишь бы душе, душе было просторно и светло! Ангелов кружило все больше. Если где-то сохранялись це­лыми шпи­ли и антенны — на них размещалось по десятку ангелов сразу.

     Одним особенно приятным утром, когда в небе реяли миллионы ангелов, Солнце, звёзды и планета Земля исчезли. Пропали и ангелы, перестали ощущать сами себя и видеть...

 

         Наступило что-то... Что-то Оно, суть которого чрезвычайно сложно обозначить, и название чего не удается выговорить.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПОД НОВЫМ  СКЛОНЕНИЕМ

 

     Мне удалось дожить до 15 000 года. Наша эпоха интересна статистикой. На Земле сейчас 170 миллиардов человек. Каждый час погибают 33,3 миллиона жителей и 33,3 миллиона вновь рождаются в бредококонах. К освободившемуся месту рожденного взрослого при­пор­­­тируют за 1 минуту 3 наносекунды. К сожалению, этот срок велик и опасен. И, к несчастью, короток: рожденный может умереть по той же причине, что и его предшественник. Особый феномен возникает, когда рождения-смер­­ти зацикливаются. Из-за этого возникло 13 кризисов недопроизводства биомассы.

     Каждую пятницу на Земле исчезают 24 мелких города с сорокамиллионным населением и 24 го­ро­да обретаются вновь, но уже не на Земле, а на другой планете. Та планета — ее так и называют: Другая планета чудовищна. Внут­ри она пустая, зато в три раза крупнее нашего солнца, а ее собственное солнце — с Юпитер, оно непонятным образом всходит и за­ходит в самой планете. Но жители не обитают на внутренней стороне: Дру­гая планета уст­роена по принципам гиперримановых геометрий и не имеет внутренней стороны, как, впро­чем, и наружной.

 

    А на Земле? На ней каждый понедельник вырастают 99 чужих городов с чужим населением. Чужие люди во всем похожи на землян, если не считать того, что они в несколько раз меньше. Из-за подобных пертурбаций население Зем­ли постепенно мельчает. Это прогрессивно и выгодно. Ведь воспроизводство мелких лю­дей требует гораздо меньше матери­алов, а их содержание меньше средств. Конечно, эти люди — крохотульки — не наши, но сие никого не волнует.

 

      Большинство людей умирают не своей смертью. Они идут в пищу различным насекомым. Убивать насекомых запрещено, да и невозможно. Правда, некоторым полиционерам изредка дозволяется  стрелять в них микроскопическими са­харными пулями.

     Согласно прогнозу известного журнала "Скотт", в следующем столетии размеры Гомо сапиенс ми­ни­кус еще сильнее уменьшатся, а, стало быть, люди не будут доступны даже восприятию инфузорий. Главную угрозу человеческой жизни  даст броуновское дви­же­ние.

 

     Надо сказать, ваш покорный слуга счи­тается долгожителем и довольно крупной особью. Так, позав­чера я развлекался тем, что летал близ озера на стрекозе красотке и схло­потал штраф в 200 тавриков. Это мизерная сумма. Занимаясь контрабан­дой мед­вяной росы, я за час зарабатываю вчетверо больше.

 

     Иногда у меня возникает мысль, что я рожден не в бредококоне, а преступным естественным способом. Развивать ее не собираюсь — в каж­­дого новорожденного взрослого закладыва­ют память о фиктивном счастливом детстве.

     Около года назад возникло обстоятельство пре­странное: целый месяц я не видел ни луны, ни звезд. Небо было непрерывно закрыто дымами, облаками, туманами, и мне пришла в голову мысль: если яна гиперримановой планете?" И не раз даже чертил тре­угольник, дабы про­верить, равна ли сумма его углов 180 градусам. Действительно! Но как же я мог проверить, если изменились не только треугольники, но и приборы?! И все-таки остатки слабой на­деж­ды заставляли измерять. А вдруг я на Земле! Однако сло­жить углы не удавалось, а если и удавалась, упрямо оказывалось одно: их сумма равна ну­лю.

 

     Крыша моя поехала: почудилось, будто я жи­ву не где-то, а на Земле древнего ****-го года и нахожусь в лечеб­нице для гене­рал-фельд­мар­шалов. В лечебнице мне среди прочих преступлений по­чему-то приписывали изнасилование Деда Мороза и бранные слова по адресу кареты некоего высокопоставленного чи­­нов­ника, которая обрызгала меня грязью. Но по наитию таки открылась златая истина: "Вокруг подсадные утки и лжесвидетели!". В самом де­ле, разве мо­жет существовать фантастический феномен, на­зы­ваемый "грязью", во вре­ме­на каре­то­стро­­е­ния? А с Дедом Морозом проще: многие знают, что, в отличие, скажем, от Будды, Мухаммада и Лао Цзы, его никогда не было. Личность он не историческая, а мифическая.

     В конце концов, логическая сила мощных доводов проявилась: лечеб­ница, санитары, генералы исчезли как наваждение.

     Я мигом собрал циркули, транспортиры, а также прочую измерительную дребе­день и ве­лел рабочему муравью выбросить эти вредные для здоровья предметы куда следует.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

R     R

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

АБАЛЬМАНТОВОЕ ДЕРЕВО

 

 

     Некогда на земле росло абальмантовое дерево. Раскидистое, не выше яб­лони, с коротким и гладким розоватым ство­лом и сочными светло-зелеными листьями — оно выглядело легким и нежным, съе­добным от кор­ня до вершины.

     Плоды абальмантового дерева издалека на­по­ми­нали апельсины. Вблизи они поражали про­све­чи­­ва­ю­щей кожурой и полупрозрачной мя­котью с иссиня-черными глазками-семе­на­ми.

     Ядовитыми листья и плоды дерева не счи­тались, но отведавший их начинал ощущать себя очень чуднó, а затем обычно уми­рал. А уми­­рал он либо от укуса бешеной соба­ки, либо от раны, полученной в драке, либо еще от чего. А если не умирал, то стремился во что бы то ни есть просверлить себе голо­ву, выколоть глаз или повеситься.

     Цветки абальмантового дерева походили на дохлых бабочек и пахли чем-то непонят­ным.  Запах не казался ни плохим, ни при­ятным. Он был до умопомрачения интере­сен. При­ню­хав­ший­ся к цвет­кам стремился принюхать­ся больше: за од­ним ароматом как бы скрыва­лись два, за этими двумя — новые арома­ты. Человек, попавший сво­им носом, чувствами и умом под влияние дерева, желал мыслить и жить запахами, плыть за ними в бла­женных ви­дéниях, а время пре­вра­ща­лось для по­доб­ного про­ста­ка в бытие запахов, а не пред­метов.

     Тот, кого силой не уводили от дерева, принимался странно дрожать. Постепенно дрожь усиливалась, дрожащий превращался в мут­ное пят­но и исчезал.

     Те, кого удавалось спасти, говорили, что не претерпевали боли; их будто игриво пробовала разрывать на части легкая и веселая сила.

 

     В те годы, когда произошла наша исто­рия, абальмантовых деревьев почти не ста­ло: их вырубили осужденные. Любопытствующим прихо­дилось со­вер­шать дальние путешествия. Последним добрался до дерева чиновник Ди­ле­най.

     Диленай с отрядом солдат забрел в ненаселенные области провинции Сибей за уро­чища Юйгушана и нашел цветущее абальмантовое дерево у подно­жия горы Свю­ти­цай.

     Сперва Диленай отвел воинов на четыре чжана от дерева. Затем привязал солдата Тангун-Гёна на длинной бечеве к своему поясу, принудил перемещаться у дерева, чередовать позы. От­­пустив солдата, Диленай еще раз оп­ределил направление ветра, осмотрел скалу, возвышающуюся в десяти шагах с наветренной стороны, и при­казал приковать себя к ней. Четыре дня и три ночи прикованный Диленай простоял у ска­лы. После это­го его едва живого поместили в паланкин и унесли.

    

     Небу было угодно, чтобы Бабундох, правитель про­винции, обо всем узнал, и в подробностях. Он, не раздумывая, велел исполнить пра­восудие. Законы поднебесной ясны как день; по­это­му после долгих пыток Диленаю отсекли голову, а солдатам дали по пятьдесят палок. Самый крепкий солдат Тангун-Гён не выдержал на­ка­зания: его призвал к себе Владыка потустороннего ми­ра. Остальных воинов отряда Бабундох направил к порогам реки Хунг­шуй­хэ для сме­ны гар­ни­зона крепости Дун­по. В пу­ти сол­дат накрыла снежная лавина. Ни­кто из них не спасся.

 

*         *

 

      Прошло триста лун. Приближенные и слу­ги Бабундоха стали замечать необычное: иногда на часы, иногда на дни правитель куда-то исчезает. Его портные шеп­тали: "Ван быст­ро изнашивает одежды! Ка­ждый день шьем новые!"

     Одежды ли главное для князя! Кто больше Бабундоха удачлив, счастлив, весел? У князя бы­ли кла­­довые с драгоценностями, двенадцать жен, много детей, восемь дворцов и любовь По­ве­ли­те­ля подлунной.

 

     А умер властитель после чудесных превращений. Однаж­ды в вечерний час он сидел на открытой террасе в окружении писцов. Во­круг ламп стаями носились бабочки. Внезапно его голова приобрела прозрачность стекла и пропала. Едва виднелись глаза и зубы. Затем всё ос­ле­пила вспышка, — и раздался страшный удар грома. Молния ударила очень близко — по­шел дым от ветки тунгового дерева. Бабундох сделался доступным зрению, но это оказался сильно помолодевший Бабундох: его глаза, кожа, волосы, дви­жения заменились на юношеские...

     Никто не произнес благодарения Небу, никто не потребовал принесения очисти­тельных жертв. Писцы были слишком молоды. "Хао Ван Бан Чжур, хао!" — только и воскликнул один из них.

     И новое тело Бабундоха немедленно покрылось язвами, похожими на следы кипятка. Ночью пра­витель скончался в мучениях.

   

     Через восемьдесят разливов рек внук Бабун­доха, князь Маманхай обнаружил: ворота в дав­но забытый замок Небесной Задумчивости тща­тельно заложены кирпи­чом. Не найдя другого входа, князь приказал сломать стену.

     Поднявшись по лестнице замка и пройдя бо­ко­вую ан­филаду, князь узрел огромную залу с полуразбитой стеклянной крышей. В зале росло абаль­­мантовое дерево. За десять шагов его ок­ружала высокая и прочная стальная ограда. Снизу доверху прутья огра­ды покрывали длин­ные ши­пы. Абальмантовое дере­во бы­­ло живым, но оно высыхало и, наверное, потеряло спо­соб­ность цвести.

      Маманхай подошел ближе: острые железные шипы на ограде были за­ржавлены и сплошь усе­яны клочками шелко­вых и парчовых одеяний.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЦВЕТНОЙ   РЕЙД

 

 

     Подлодки типа "Скилэнд" довольно внушительны по размерам. Они оснащены почти игру­шеч­ными бесшумными дви­гателями. Бое­вое сна­­ряжение этих субмарин не занимает много мес­­та, но их полезная площадь забита оборудованием спецназначения и на них не повернуться из-за тесноты. Совмещение камбуза с гальюном, а спаль­ного кубрика — с машинным отделением полбеды. Гораздо хуже то, что прой­­ти из кубрика в камбуз, не пропоров жи­вота о выступа­ющие элементы спецоборудо­вания, не представляется возможным.

 

В N… году такая подлодка приняла меня на борт поздно ночью. Я вёз пакет из Главного штаба флота и на следующий день намеривался высадиться. Всю ночь мне снился скверный сон об одном и том же. Снилось, будто я сижу на корточках на лесной по­ляне, упираюсь плечами в колени и непрерывно вытаскиваю из горла застрявшие в нем серебристые гвоз­ди. Гвоздей должно было быть штук пять или шесть, но я вытащил их несколь­ко дюжин и не понимал, почему они не убавля­ются.

     Проснулся поздно. Сильно пахло земляникой. Лодка шла под поверхностью воды, выставив перископы. Я отправился по щелеобраз­но­му коридору-лабиринту в противоположный ко­­нец судна. Приходилось часто дер­жаться за поручни и вентили спецоборудования. Коридор внушал смутные опасения, но ино­го рода, чем свя­занные с возмож­ностью на­по­роться на выступающие из стен, потолка и по­ла металлические штыри.

 

      Камбуз-гальюн выглядел оригинально. В его центре громоздилась внушительная модерная пли­та, похожая на компьютер зенит­ного уп­равления. Все сверкало нечелове­чес­­кой стерильной чистотой. Вдоль стен располагались металлические столики наподобие пе­рил. Что касается приспособлений для естествен­ных по­треб­ностей, то их не обнаружилось. В камбузе торчал кок-уборщик, а рядом с ним околачивались отдыхающие от вахты матросы Лица последних имели интенсив­но-ли­ло­вый цвет. Из на­груд­ных карманов черных тужурок матросов высовывались пластмассовые дозиметры. Эти люди появились на свет из яйцеклеток штамма AР-400-БЮЗ, оплодотворен­ных в ретортах Мор­ского ведомства, то есть мат­ро­сы оказывались промежуточным про­­­­дук­том про­из­водства я так-та­ки не сумел вспомнить: под­воем или при­во­ем?                   

     На моем френче не было знаков различия, и матросы приняли меня за командированного мичмана. Это польстило моему самолюбию, хотя в действительности я числился временно призванным офицером запаса. Облокотившись, подобно ма­т­ро­сам, о пристенный столик, я достал пачку сигарет и закурил, не подавая особого вида. Ма­тро­сы не скрывали недоумения. Один из них решился на не совсем внятное движение, но в этот мо­мент до сознания дошло, наконец, хитроумное уст­рой­ство не только камбуза, но и гальюна, и матрос остался на своем месте.

 

     Когда я вернулся к облюбованному мной при­­­­стенному столику, меня обступили матросы во главе с коком и потребовали сигарет. Они определенно осатанели от длительного рейда и запрета курить на судне. Моя единствен­ная пачка тут же исчезла. То там, то тут замелькал язычок зажигалки. Почему-то каждый, словно дикарь или ребенок, норовил щелкнуть зажигалкой сам, не собираясь прикуривать у соседа.

     Через полминуты матросы побросали сигареты и начали плевать­ся. Мне возвратили пач­ку. Сигареты у них загорались, но не дымились. Вскоре перестала дымиться и моя. Пос­ле того, как матросы побросали сигареты — она сделалась совершенно безвкусной.

      Я сильно удивился тому, что от котлов, сто­я­щих на раскаленной плите, не поднимается пар.

    — Четвертые сутки вода в котлах не закипает, —  выпучив глаза, произнес кок. 

     Матросы дружно сфигурили неприличные жесты и послали кое-куда сухой паек и горячую окрошку.

     Так и не разобравшись в этих странностях,  да и не слишком любопытствуя на борту, я закончил путешествие, высадившись на острове Мокольм.

 

В тот же день подлодка затонула.

 

 

     Вот в ясную погоду я сижу в парке "Селд-Рок" среди секвой-подростков. Сильно пахнет земляникой. Рядом со мной —  бульварная газета "Плок" со статьей о секретных подлодках. По песчаным дорожкам прыгают зеленые воробьи и скачут розовые вороны.

 

    Да. Служебный пакет имел обычную форму, но я понимал: в нём не бумаги. От него исходил запах... Который? Да тот самый, земляничный. На острове я заметил, что в оберт­ке пакета появились пять-шесть рваных отвер­­с­тий, похожих на следы крупных гвоздей.

     Отчего взрыватели микроснарядов сработа­ли не сразу? Не из-за аномальности ли судна?

      Зеленые воробьи улетели. На секвойях расселись краснобородые ангелы, уста­вили огромные фиолетовые очи…

 

      Я проснулся. О-о-о-о! Где цветные виденья, и где черно-белые мысли!! Пред­меты струились, как дым.  Бу! Бу! Бу! Ля-а-а! Лодка шла под поверхностью воды. Слегка ощущалась качка. Еле слышно прозвучала электрон­ная склянка. О премерзкий запах земляни­ки! Не успел я протереть глаза и осмотреться — в настоящем пакете отчетливо защелкали пружины.

     Опоздал вещий со

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ШАПИТО

 

 

      В мае 1977 года, выйдя из подземного пе­ре­хо­да у метро, я заметила на пустыре ры­жие ку­пола. "Шапито линяет", подумала я и, продрав­шись сквозь толпу, внезапно оказалась рядом с торговцами в рваных до полного бес­стыдства костюмах. Торговцы были зе­ле­но­-­синие и дро­жали от холода. Один забрался в ска­­фандр. Неу­ди­ви­тель­но.

     На рыжем обгоревшем брезенте валялись без­делушки наподобие раковин-пепельниц. Рядом сто­­яли ни с чем не сравнимые редкостные цветы в ржа­вых банках из-под пиротехники. Шла бойкая торговля бусами, лентами, по­гре­муш­ка­ми для попсовиков и осколками стереоскопических зеркал. Блестящие ленты и ни­ти бус оборванцы вытягивали из канистр и резали на куски крохотными автогенчиками. Подобными "зажигалками" не пренебрег бы уважающий себя взломщик.

     Движения продавцов выглядели вялыми и замедленными, бусы необычно сверкали буд­то внутри них горели мощные маленькие лампочки. В очереди шла грызня, стремящихся пролезть без очереди отпихивали. Я не сразу заметила, что и сама очутилась в очереди.

 

     Фрагменты стереоскопических зеркал не поль­зо­ва­лись успехом: они были доро­ги и предна­значались для гадалок, но некая солидная дама, отбывающая за мной второй круг, не отводи­­ла от своего осколка глаз.

     — Быстрее, девушка, покупайте! Сейчас ми­ли­ция придет! — услышала я ее озабоченный голос.

      Почему-то, возможно, из-за тайно­го стра­­­ха контрабанды, я отказа­лась от пе­ре­ли­ва­ю­ще­гося цветами радуги любезно вы­тя­ну­то­го куска бус и пока­зала на притулившийся у канистры удивительный цветок в консервной банке. Зеленый торговец стра­даль­чески ухмыльнулся, бросил мутный взгля­д туда, откуда ожи­далась милиция, потом на меня и заломил чер­вонец.

     Я забрала банку. Ко мне пригнулся пожилой граж­данин из очереди и, постучав себя кос­тяш­ками пальцев по лбу, прошипел что-то назидательное.

 

     Дорогой я без конца останавливалась и любова­лась ра­с­тением: в середине его цветки на­поминали пестрых шмелей, по краям влажно блестели от сока, еще дальше — загибались в голубые с розовым шпоры. Ли­стья... Листья не походили друг на друга, но в каждомизящные прорези, окошки, окружен­ные жилками-спи­раль­­ка­ми. Я не ска­зала главное! Запах! Это непередаваемый аро­мат волшеб­ной страны! А но­во­строй­ки обычный советский "Ман­­хеттен" почудились седьмым небом, когда я двинулась в их сторону.

 

      Дома меня чуть не хватил удар: попытав­шись пересадить растение, я не увидела корня. И уже заподозрила обман, как заметила, что, будучи вынутым из банки, оно не упа­ло, но вос­село на дивноватые подпорки-крес­ла, да ма­ло того — уперлось в подло­котники. Габитус у это­го сибарита был изумрудно-иг­но­ри­ру­ю­щий.

    Не хочешь расти в земле заставлю колбасу есть! — ни с того ни с сего выпалила я.

       — Жирной колбасы не потребляю, – над­мен­но подпустив невнятный, но прозрачный на­мек, ответило рас­тение и, вскочив, бешено помчалось по комнате. Юр­к­нув во внезапно появившуюся в углу щель, оно гнусно пискнуло и исчезло.

     А вблизи подготовленного сосуда воз­ник новый, совершенно иной цветок...

 

     Второе растение поражало нормальностью, отсутствием изгибов, абсолютно одинаковыми и регулярными супро­тив­ны­ми листьями. Правда несколько косовато торчал длинный лило­вый корень, зато как живая, смотрелась фу­раж­ка с золотой кокар­дой.

     К этому растению я почти привыкла. Существом оно оказалось довольно-таки сносным и в основном смирным! Никогда не капризничало. Вре­мя от времени выпускало розовые и желтые лепестки с гер­бами и водяными знаками. Говорило о простом и понятном. Сидело в земле крепко и уверенно.

     Однако к июлю растение сильно разрос­лось, его выпирало из суповых горш­ков и  даже семилитровых кастрюль. Я обнаружила: по но­чам оно втайне бегает на общественную клумбу, усажен­ную бархатцами и настурциями. С каждым разом оно задерживалось там все дольше.

 

 

     Я обошлась без претензий, но, пользуясь случаем, заказала бочку с крепкими обручами, а также купила стальной плом­бир и собачий ошейник

     Проклятое растение что-то пронюхало и на­ча­ло вянуть. В августе его пришлось выбросить.

 

     За лето рыжие купола у метро исчезли. Их разобрали дачники и растащили кто куда. В конце сентября я опять натолкнулась у подземного перехода на дрожащих от холода зелено-синих тор­говцев. Вокруг них — никакой очереди.  

     Прямо на мостовой ле­жали сработанные из ска­­­фандров акваланги и полоски рыжего картона, уты­канные про­зрачными жучками-паучками. На­вер­ное, пауч­­­ки эти гораздо хуже и мельче, чем те, что про­дают на толкучке у "Юного техника". Без микроскопа их хорошо не разглядишь!

     Больший успех имел сине-зеленый тор­говец, стоявший в стороне. По­дойдя ближе, я уви­дела стереофотографии ожив­лен­ных, на­пол­ненных толпами улиц античных городов. Некий приезжий пе­дагог сумел опознать Пальмиру и Ва­вилон. Его настойчивые попытки выяснить названия прочих городов не увен­­чались успехом: окружающие пожимали пле­­чами, а про­давец хмуро молчал.

 

      Мне понравилась фото­графия с изображением выводка саблезубых тигрят, и я купила ее. Надо было заранее знать, что сте­ре­о­изоб­ра­же­ние быстро портится! А, возможно, кадры сделали на кадрах. Через пару дней тиг­рята ис­чезли и на снимке проступили унылые приболотные заросли; через неделю на месте зарослей уже красовались свайные хижины и бритоголовые лю­ди в звериных шку­рах; еще дней через пять — деревянная мельница с крыльями от фундамента до облаков.  

     Вскоре сельский пейзаж безнадежно ис­­пор­ти­ли застройки небезызвестных домов сто трид­цать больной серии. Затем здания пре­вра­ти­лись в руины — предстало будущее пла­не­ты.

 

    Фотография перед вами. Смотрите на тепереш­нее изображение! Песчаный стерео­­холм!! Ни бетона, ни кирпичей.

 

     А эта задумчивая четырехглазая свинья еще сегодня утром не держала в зубах бластер!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

МИСТЕРИЯ

(пьеса-ремарка)

 

     Просторная комната с колоннами, каминами и всякого рода неуместным ин­вен­та­рем. Повсюду огнетушители. Над этой комнатой — другая, с обстановкой довольно тривиальной, если не считать того, что из четырех ведер на трех столах торчат гигантских размеров овечьи нож­ницы и не менее гигантские карандаши. Обе комнаты со­единены лю­ком, посреди люка — канат.

    По нижней комнате разгуливает долговязый мо­лодой человек и бес­престанно хихикает. Вышагивая, он высоко поднимает колени и каждый третий или четвертый шаг задевает коленной чашечкой за подбородок. С одного бока он действительно молодой человек, а с другого бока совсем иное, причем фиктивное, нарисован­ное или глянцево-глиняное: абсолютно недодуманное ре­жис­сером.

     Молодой человек как будто предвкушает при­ближение оке­ана удовольствий, похлопывает се­­бя по бо­кам и ляжкам.  Входит в азарт и начинает сшибать пинками стоя­щую там и сям неуместную мебель. Затем садится на качели. Качели совершают полузакончен­ные фигурные колебания. Возникает неотвязное ощу­ще­ние, что половину ко­лебаний съе­дает спрятанное за кулисами огромное животное. В правом дальнем углу самопроизвольно дергается и подпрыгивает зеленое полотнище.

 

     В полу нижней сцены открывается ранее не­ви­димый люк. Из люка показываются чьи-то но­ги, затянутые в черное; ноги извиваются, то по­являются, то исчезают. Затем из люка вылетает, сохраняя вытянутое положение тела и изви­ва­ющиеся ноги, человек неопределенного пола в черном и красном. С дискантным криком он падает на сцену, успевая уцепиться рукой за канат.

     В этот момент долговязый молодой человек срывается с ка­челей.

     Раздается невнятная какофония. При очень силь­ном желании на фоне последней можно расслышать звоны колоколов, звуки удаляющейся ракеты с мощным двигателем, слова песни пья­ного и блатного хора, а именно:                       

     — Дееевооо, за-ря, бобо-роди-ди — ди — ди — ца — а — а! — В интонации пения присутствует, несмотря на неверное про­из­но­ше­ние, от­тенок очень византофильский, уважительный и до слез благост­ный или же, наоборот, некий богохульственный и даже порнографический, — разобраться семи пядей во лбу не хватит. И все-таки из зала доносятся угрозы, проклятия, эк­­ста­­тические всхлипы, слова молитв. Среди пуб­ликии поднятые кулаки, и блеск слез умиления. Атмосфера накаляется. Зри­тели вцепляются друг другу в волосы.

 

     Под звуки извергающегося вулкана на сцену вступает колонна мили­ционеров и пожарных. Хор замолкает. Блюстители ловят, а огнеборцы жарят на костре жирного страуса, в которого как-то незаметно успел превратиться молодой человек с необычным боком.

 

     На сцене — трапеза. Ранее выброшенное из люка лицо неопределенного пола в черном и крас­ном тоже хочет взять кусочек страуса, но его не подпускают к костру. Обиженное, оно удов­летворяется тем, что рядится в страусовые перья.

 

      Наевшиеся пожарные забираются по канату в верхнюю комнату. Этот процесс медленен, — еще бы! у каждого пожарника в каждой под­мыш­ке — по огнетушителю. Милици­о­не­ры прыгают в нижний люк. Из люка доносится чихание, мурлыканье и зву­ки непонят­ной возни. Пожарные курят, бросают непотушенные спич­ки и недокуренные сигареты, много и хрип­ло кашляют и заодно раз­би­ра­ют, режут ножницами огнетушители. Раз­­бирают они их неумело и край­не вяло, задевают локтями за различные предметы и с громом их роняют, чем-то обливаются.

 

      Из нижнего люка доносится крик и на сце­ну летит второе лицо в черном и красном.  Вто­рое лицо быстро оправляется, держа в руках писсуар таким образом, что невоз­можно распознать, какого оно пола. Окинув наполненный туберозами писсуар в сторону зритель­ного зала, оно пытается отобрать у первого ли­ца стра­у­совые перья. В ход идут разнокалиберные атрибуты неуместной обстановки. Рваная коробка, попав в плохо потушенный костер, начинает интенсивно гореть, притом струя дыма избирательно идет в верхний люк, вокруг которого сидят пожарные.

 

 

     Пожарные с профессиональным интересом ве­село принюхиваются. Постепенно на их лицах появляется озабоченность! Испугавшись возгорания каната, пожар­­ники вытягивают его наверх, роняя эма­ли­ро­ван­ное ведро в люк. Ведро подобострастно улы­ба­ется и, подчиняясь закону Нь'ю­тона,  летит вертикально вниз и ударяется о сцену.

     На сцену выскакивают милиционеры в поис­­ках непорядка. Ведро, подпрыгивая на ручке, кланяется им. Его отшвыривают пинком туда, куда улетел писсуар. Увидев, что канат исчез, милиционеры требуют его опущения. Покрытие сцены, источая дымки, постепенно занимается. Опасаясь за свои туники и пан­талоны, первое и второе лица неопределенного пола пытаются спрыг­­нуть в люк, но ближайший милиционер вовремя хватает их за ноги. Завязывается борьба с брыканиями, лягани­ями и спец­при­емами. Прочие мили­ци­о­не­ры пререкают­ся с пожарными и участия в ней не принимают. Не выдер­жав, один из них без всякой команды принимается стрелять в верхний люк. Ноль реакции! Пожарники пишут карандашами за уша­ми друг у друга. Канат так и не опущен. Зритель­ный зал в дыму.

 

  Выстреливший милиционер, зычно призвав Аллаха, берет ог­нетушитель и направляет его струю в верхний люк. По случайности пожар тухнет. На по­жарников находит паника. Они швыряют в правоверного милиционера  огнетушители и тем пытаются от него от­биться. Блюститель порядка ловко лавиру­ет, отплевывается от серной кислоты. В суматохе из верхнего люка выпадает канат. Окан­то­ван­ным латунным концом он ударяет милиционера по виску — тот падает замертво. На его лице блаженная улыбка. По­­­хожая на гурию, Раз­руши­тель­ни­ца наслаждений и От­вра­ти­тельница страданий принимает истинно правоверного в свои объ­ятия и, ступая по воздуху, уносит его прямо на Небо. Обрадо­ванные появлением каната, милиционеры друж­но взби­раются наверх.

     Не заметив Отвратительницы страданий, пер­вое неопре­деленнополое лицо вызывает неотложку. Не­отложка отвечает, что она уже отложена, и что вообще сегодня санитарный день, про­рыв канализации, распрямление рыболовных крюч­ков и бра­ди­кардец автомобилей.

     Пожарные, запоздало обнаружив наступ­ление, едва успевают захлопнуть люк. Самый верхний милиционер, получив от крышки люка травму, падает вниз. Несмотря на такое об­легчение, канат не выдерживает тяжести его товарищей и обрывается. На сцене образуется куча, быстро порастающая страусовыми перь­ями.

     Поросшая перьями куча превращается в гигантского страуса, величиной с жирафа. Страус-жираф прошибает головой люк и на­чинает клевать и жевать пожарников, быстро увеличиваясь в размерах.

     На спину страус-жирафа по пожарным лест­ни­цам еле-еле взбираются лица в черном и красном.

 

     Страус-жираф ломает сцену и все ее пере­борки. Из-за кулис выкатываются мощные ко­лобки с телескопическими ушами и исчезают за пре­делами пятен света. Сыпятся огнетушители, овечьи ножницы, гигантские каранда­ши и хи­хи­ка­ю­щие эмалированные ведра. В сопровождении этих предметов страус-жираф движется в зрительный зал. Зал трепещет от восторга. Ряды пустеют. Занавес потихоньку опу­ска­ет­ся, а, опустившись, ос­та­ет­ся-­таки неприлично не­до­опу­щен­­ным и даже чуть зад­ранным.

    

     На улице страус-жираф запутывается в элект­ри­чес­ких проводах и падает, внося бес­порядок в коммуникации. На падшего страус-жирафа на­бра­­сывается толпа и жадно рвет страусовы перья. Выпавшие из огромной туши мили­ционе­ры и пожарные гонятся за их облада­телями.

    

     Лица в черном и красном маршируют по кры­­­ше отъезжающего троллейбуса, держа в руках по букету перь­ев.

 

 

      Голос диктора-робота:

 

     — Поступила неожиданная новость с космической станции. Через две минуты Луна упадет в Средиземное море...

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СТРУННЫЙ СЛУЧАЙ

 

 

      Белый шум пропал. Возник розовый плеск. Обитатели Арфы мгновенно потеряли источники существования. Ученые лежи за­стучали пиморами по жиропам. В лежиных булавкокках не укладывалась мысль о том, что белый шум когда-то исчезнет.

  Некий седауплис решил приспо­саб­ли­ваться. С чего начать, он не знал и поэтому сделал очень неприличную вещь, а именно: грэ... хэ... брэ... Об остальном умалчиваем, дабы никого не развращать и не извиняться за выраже­ния.

  Конечно, из-за таких деяний скафандр се­да­у­плиса прорвался, а молекула существова­ния упор­хнула. Надо понять удивление седауплиса, когда оказалось: можно жить без ска­фан­дра и су­ществования и пе­ре­дви­гать­ся с помощью голых пимор по струнукам и синаузукам.

 

  Задохнется идеобормот и изранится зло­пы­хали лежи, — испустит сияну в однотерцие.

  Лежам поддакивали строестои, ходиманты и седауплисы. Умиранды молча­ли. Пом­чаль­ни­ки не могли остановить­ся и разобраться в происшествии.   

 

  И все же аномального седауплиса обоня­ли с любопытством и удивлением. На многих на­шла строестоевость. Только несколько седау­пли­сов сотворили — не скажем что — и стали рвать скафандры. Вместе с кусками оболо­чек от­­ры­вались пиморы, ранились жиропы, но ус­пех се­дау­плисов был грандиозен. Их дей­стви­ями заразились помчальники и вызвали реакную цепнацию.

      Здесь в обоводах понеслась дурабанда:

  Немедленно прекратить грэхэбрэние! сквозь­струнно вспыхнул Главный верхораж. — Попытка жить на одной арфе с розовым плеском есть измена папизне! Разом положим жиропы за наше плавное прошлое! Да не ступят наши пиморы на жучные нам струнуки и синаузуки!

  Верхораж пронзительно свистнул и отдал сияну вакууму.

 

  Грэхэбрэнувшие помчальники и седауплисы с иро­нией в тычинах обоняли блендец верхоража. Их испорченная сияна совсем отвернулась от запонов претупений и препонов стыдомления.

  — Без препонов стыдомлений мы достиг­нем раступений! — пели они.

  И голые пошли вперед под бледно-про­зра­ч­­ным зламенем, забивая зарницы зу­да в про­пле­шины плюгавой памяти.

 

  Плеск всклекотал. Ширнул в ничто. Тиши­ной взорвался. В шушмаре зашевелились червями бес­ша­баши. Кло — ко — то! Ти — ре — но — мо!

 

  И куда-то исчезли седауплисы, далеко ум­ча­лись помчальники, перевелись лежи. Остались пшикхоллы, строестои и умиранды.

   

 Пшикхоллы продавали люфтшпендих и ко­ло­фрондили.

 

     Строестои — строестояли.

     А умиранды смердили и смердели.

 Таков был самый шикарный та-акт пре-лю­дии.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПЕРЕЛОМ

 

(этюд)

 

     Над Ленинградом горела звезда по прозви­щу Солнце. На Садовой дымливое пламя лени­во по­жирало крышу трамвая. Гряз­ный водянистый снег чавкал под ногами прохожих, щуривших глаза и морщив­ших постные лица.

 Напротив трамвая у Садовой, 36 надолго застыл сбежавший из психинтерната юро­ди­вый. Юродивый улыбался, тихо повизгивал и с видом только что родившегося, но очень умного пингвиненка глядел на мир. Поминутно он подносил к губам или глазам зелёную рамку из дет­ского набора для пускания мыльных пузырей, то пустую, то с радужной, то с матовой мыль­ной плёнкой.

 

     Тем временем чрезвычайно приличный, сма­хивающий на корюшку мужчи­на переводил через до­рогу ветхую старушку в блокадном паль­то и дореволюционной шапочке; некогда знаменитый, но ныне спившийся футболист в тридцать шестой раз повторял свой обычный маршрут от "Мет­рополя" до Садовой, 72, и обратно; оживлённо глаголя, шли гуськом пятеро респектабель­ных лиц южной национальности. Лица эти кутались в воротники и трехчасовую щетину, кри­вили мохнатые брови и, перека­шивая усы, отпускали междометия, слег­­ка отдающие чем-то непристойным.

 

     Один южанин, интенсивно жестикулируя, слу­чай­но отвёл в сторону обшарпанной стены руку и обронил из подмышки на снег розовую ко­жа­ную перчатку. Перчатку тут же подобрал и спрятал в карман ханыга, неожиданно выскочив­­ший из пропахшего пармскими фиалками подъ­езда. Ханыгу чуть не сбила с ног хихикающая, надрывающая живо­тики команда пэтэушниц.

     Хихикать пэтэушницы начали еще два часа назад, и два часа назад забыли причину своей весёлости, но непрерывно подкрепляли её новыми резонами. Последними поводами к смеховой гимнастике послужили сексапильные, сек­со­мо­бильные проявления южан, выражавшиеся в дви­жениях рук, голов, усов, а также — в новых меж­дометиях. Бежавшую медленнее подружек, карапузеньшую пэтэушницу самий лютщий, са­мий усатий, самий тёлстий юзанин пац­ло­вал в нос, ушу и шею.

 

     Звезда по прозвищу Солнце как-то незамет­но исчезла, по небу поплыли быстрые дымки клоачных оттенков. Серый снег и серое небо смешивались в единую субстанцию — мир терял избыточные измерения. Стали зажигаться окна домов, выплескивая наружу новые диссонансы, подчер­кивая мрак и вызывая новую не­объ­яс­ни­мую неуютность, одичающую отчуж­денность. По­шел лишенный сне­жи­нок снег по­полам с дождем. Вокруг мелькали не люди, а невнятные силуэты курткистов, плащистов и пальтистов. От туш автомобилей веяло металлическим холодом, из­морозью и одномоментно паром и влагой. Еще неспящие, верно, помешанные, на­халь­ные го­лу­би в ослеплении бегали у ног идущих и почему-то напоминали потерявшим лиловость мок­рым и бес­форменным опереньем о гре­хе и пороке.

     Порождаемые транспортом шумы отражались от стен домов, глушили друг друга и почти не ощущались, создавая небывалый раковинный фон, дыхание, слуховое осязание, общую волну, проходящую через кости, камень, землю, светила и тончайшую границу этого мира.

 

     Все звуки внезапно перекрыл очень знакомый, но непонят­ный скрежет. Ухнуло что-то громадное. Где-то что-то звенящее, чмокнув, упало в нечто вулканно-булькающее. Пригнувшись к земле и воздев вверх пасти, самозабвенно завыли собаки, почуяв только им доступные инфразвуки. Наиболее предусмотрительная пуб­лика при­нялась метать под язык таблетки ва­лидола...

      Затем донельзя естественно и гармонично взды­­­бился над пространством и временем всхли­пы­вающе-за­са­сы­ва­ю­щий контраль­то­вый гул.

     Схватившись рукой за телебашню и упираясь локтем другой руки в Кронштадт, пья­ная душа города стерла надоевший грим а-ля Паль­мира и, торжествуя, растоптала бе­тон­но-блоч­­ными протезами корону Санкт-Пе­тер­бур­га. Гля­дя на свое отражение в озоновом поясе, демонстрируя семи небесным сферам щегольские сле­ды тлена и проказы, душенька разверну­ла изглоданные молью крылья и старчески потянулась.

     Шамкая ртами, из её пор вылетели души преставившихся в блокаду, облепили липкой массой фонари, окна и рекламы. То­щие души, ввиду своей многочисленности, заметно поглощали свет и меняли законы его преломления. Облучившись, они кинулись прочь — наблюдать ревнивым зраком за мусорными бач­ками и помойками, ловить тонкий кайф в красе и корчении алиментарной ди­стро­фии.[1]

     Ретировались в страхе нарушившие режим го­луби, выгнули спины коты и зажгли глаза предохраняющим от призраков изумрудным светом. Лязг­­нул копытом конь под Медным всадником, попытались восстать тысячи при­зраков подревнее, но застыли в бессилии, стиснутые тя­­го­мотиной дления длительностей и мерзостью кри­вой прямоты.

 

 

     Ушла волна необычайных восприятий. Про­мча­­­лись два милицейских "козлика" и "чер­ный во­ронок". Где-то мигала "скорая", с проспек­­та доносилось дружное гудение и бзеньканье буль­дожьей своры пожарных автомобилей.

 

     Из-за нового часа пик неимоверного наплы­ва голодных и жажду­щих, стали спеш­­но закрываться бормошковые. В двери этих заведений, забаррикадированные стульями, неуемно тыка­­лись суконные физиономии недовольных подозрительных личностей. Дру­­гие недовольные, с фи­зио­но­ми­ями также не для калашного ряда, нетерпеливо поджидали куда-то исчезнувший тран­с­порт. Кое-кто пытался останавливать машины частников. Кое-кто кру­тил баранку и давил толчковую ногу голосую­щим. Кое-кто сидел до­­ма, принимая дозу телевизионной отравы или даже коктейль из прерываемых тресками и замирани­я­ми голосков ино­вещания. А некто из числа самых уш­лых, самых умных, самых счастливых ничего не чувствовал, не спал и не бодрствовал, поскольку не пожелал родиться.

 

     Звезда по прозвищу Солнце неслась вокруг галактического центра, шелестела магнитной сбруей, увлекала планеты и чуть отстающее облако Оорта. За облаком неслось черное Противосолн­це, а за Противосолнцем — утыканная носами любопытных и осколками летающих ночных ва­зонов Антиземля.

     От Парагвая до Плесецка и от Плесецка до Парагвая земной шар светился зеленовато-го­лу­боватым светом, мерами потухающим, мерами

ускользающим. Лишь дряхлый труп Карельской геоло­гической платформы с ат­мос­фе­­ра­­ми, водами и землями смотрелся во всех ракурсах как серый плевок. Прекрасно выглядела Америка, и Северная и Южная. Правда, кишащая гадом и гнусом сельва бассейна Амазонки производила впечатление зеленой немочи и кисло-медной от­равы.

 

     Энтелехия биосферы вздыхала. Терзаемые кош­марами мягкой воды мол­люски Невы и Амазон­ки завидовали собратьям из Миссисипи, Нигера и Хуанхэ. А столь же мучимый геморроем и раз­мягчением мозгов НС, сидящий в филиале никому не ведомой обсерватории, некстати задумался о летаю­щих вазонах, забро­сил портупею на топчан, уставил взор на запад и упустил ред­костное небесное явление, объясняющее суть при­роды...

 

     Что-то лязгнуло. Нечто ухнуло. На долю се­кун­ды осветился воз­дух, почувствовалась теп­лая волна, сейсмические станции зарегист­ри­ро­вали слабый толчок, память и история не­мно­го перестроились, обновились экспонаты в музеях, записи в документах, роза ветров обле­тела, в сновиденьях ночь снеслась...

 

     Наутро распадающиеся трамваи пошли ми­мо ожидающих в другие, чем прежде, парки, южан на Садовой заменили скандинавы, а хихикающих пэтэушниц девицы, отчисленные за избыточную весёлость с филфака. Ханурики на углах дымили хабариками с иным табаком, вели светские раз­говоры о новом хабаре и сосали лось­он из пузырьков с небывалыми этикетка­ми.

     Тем временем юродивые зашагали, размахи­вая вышедшими из моды дипло­матами, всем довольные и на всё злые, но себе на уме.

      И главный юродивый предстал зрению. Вновь оку­нул рамку в раствор мыла.

      Виват, Будда!

 

 

    Комментарий. Речь идет об изнаночных сто­ро­нах душ. Лицевые, героические их ипостаси пор­­хают в эмпи­реях.

     Когда-то и душенька-чухонка имела лицевые сегменты, вернее, сестрёнок блистательных, цар­­ственных, но они жили недолго. Слабы они оказались для большого и страшного государства, да и небезгрешны.

     Так, одна из них, ещё свеженькая и мо­ло­день­кая, подмочила крылышки в Цусиме, убила ми­нистра, будто бы опорочила себя на международном поприще. Сестрица, постарше, про­играла Крымскую войну, продала Аляску за пару блёсток в северном сиянии, а в 1908 году в извращенной форме совоку­пилась с Тунгусским метеоритом, когда тот летел, прикинувшись электронным облаком, и Тунгусским ещё не звался. Но нет! Нет! Молчание! Иначе многое что порассказать при­дется.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

R         R

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СУП  ИЗ  ТОПОРА

 

 

     Остановился у старухи солдат пере­но­чевать. Издалека он шел, триста вёрст прошел. Устал, отощал, день-ночь форменный кафтан не снимал, шило-мыло отдал, ведро водки за время пути выпил. На странноприимные дома да по­­стоялые дворы полушек жалко.  Сей­час дорожный документ  никому не указ — любой норовит вонюче­го солдата вон вытолкать.

    Хорошо, конечно, переночевать под крышей, но ведь и есть ужасно хочется.

     — Дай мне, бабка, харчей каких-нибудь", говорит он старухе.

        Что тебе дать, солдат? Нет ничего такого. Гости ушли. Одно сжевали, другое с собой унес­ли. Коли можешь — беги догоняй.

      — Утомился я. Путь немалый прошел, не могу бегать. Приготовь здесь.

       — Из чего приготовить, мил-сударь? Не­уро­жай был, зима прошла. За зиму всё съели. А что не съели, то жук источил, мышь изгрызла, приказной забрал. Не из чего готовить.

     Солдат — хвать по лавке пустыми ножнами от про­данного цыгану палаша:

      — Дай мне по­есть, баб­ка! Не дашь — исправника позову. — А сам туда заглядывает, сюда заглядывает и носом водит — пахнет чем-то вкусным в доме. И тем пахнет, и сем, да не взять припасов. Спрятала их старуха, едва солдата в окно завидела.

 

     И-и-и! Много разного солдата, да монаха, да иного бродяжного люда по дорогам шляется, на всех не наготовишь, не наваришь, скотины не нарежешь.

      А солдат-то носом водит, да туда-сюда зыркает. Того и гляди пустые чугунки съест и гли­­­няным горшком закусит.

      Дай, бабка, пожрать, а не дашь — в казенную избу тебя кинут.

     Боится она той избы. Страшно, но за щи с поросём и того боязней. Родной сест­ре и то, бывало, в рот заглядывала, когда та его за обедом разевала, ложку поднося. А тут солдат пришлый, вшивый. Черт его принес!  

      — Нет ни крошки, мил-сударь, — твердит старуха. — Бедна, больно бедна ныне, — причитает, розовый платочек с цветочком прижимает к глазам.

     Как заметил солдат цветочек на платочке, жал­­ко ему стало старуху. И отвязаться от нее решил. Да тут у солдата в животе забурчало. Оби­дел­ся он за живот свой скромный, под­ка­чав­ший, скоромного давно не имевший.

      — А чем же пахнет у тебя, иродица змиева? Трахтир целый. Али харчевня? 

      — Ох, не пахнет, не пахнет, запела тонким голоском старушенция. — Разве кот Симе­он под лавками крутится — уж не чую я котового промысла, да козлик у меня жил беленький, да трава висит в мешочке ивахницкая, от девяти мук лечащая, да цвет очный голубой рас­тет на окошке, да лампадка в углу, да свечка церковная.

 

     — Покажу я тебе свечку церковную! — вы­палил солдат и принялся шарить по полкам, да в темные углы заглядывать. Ничего не на­шел солдат. Хитро старуха свои яства спрятала.

      — А почему сено за печью? — сунул туда ру­ку служивый.

      А там — кадка, семью тряпицами завязанная.

      Снял он тряпицы, а под тряпицами брага буль­ка­ет, пузырится. А за кадкой что! За кадкой! Штофы, штофы, штофы! Налил солдат себе в круж­ку, выпил раз — очень приятно, вроде бы отдает корнем вишневым; выпил еще и брагой запил. Только закусывать нечем. Пуще прежнего есть захотелось.    

        — Дай мне, бабка, закусить, — говорит.

        — Нет у меня съедобного, мил-сударь, — по-прежнему отвечает она.

 

       Видит солдат, прислонен сбоку к лавке то­пор. Гм... вроде бы топор. Так себе топор.

       — А это что? А говоришь, нет? Как же "нет съедобного", когда инструмент есть?

       — Есть-то есть, да не сможешь ты его есть! — смеется старуха.

   Потыкал солдат в сталь пальцем:

       — И правда, твёрд он у тебя. А не беда! Мы его разварим, мы из него суп сварим. 

        — Чо? Чо?  — изумилась старуха.

        — Ох, туга ты, старая, на ухо. Я же внятно сказал: "Мы его разварим, мы из него суп сварим".

         — Ги-ги-ги! — засмеялась старуха. — А солдат-то, оказывается, дурак!

     И про себя подумала: "Ой, что дальше будет, что будет дальше! Снадобье моё в том што­фе на шпанской мушке да листьях белены на­сто­­яно".

 

     А солдат опять из штофа налил, выпил и бражкой запил. Плеснул в лохань воды и принялся топор мыть. Мыл он, мыл топор, щеточкой водил, щепочкой чистил, белым рушничком протирал.

      Устал от труда. Опять беленной тин­ктуры на­лил, выпил и бурлящей бражкой запил. Положил в большой чугунок топор топорищем вверх, бухнул туда из деревянного ведра воды, поставил чугунок в печь и принялся рогачом раскалённые угли сгребать.

      — Окаянный! — Заорала бабка. — Топорище сожжешь!

 

      А солдат окосел. И слушать бабку не хочет:

     — Иди, ты, старая! Топор съедим, ножом тебе новое топорище выстругаю! Милуйся с ним, сколько захочешь!

      Не успела вода закипеть, а дурак-солдат уже воду пробует: 

      — А суп — на славу, — говорит, — да соли бы немного.

     — Ишь ты, соли! Питерхбурх здесь нашел, магáзины на каждом углу! Соль купцы привозят раз в год! Не запас, так соли и нет! А прошлый-то год купцы мимо, по другой дороге, проехали. Вот тебе и соль!

     Вода только булькнула, а солдат опять про­­бует:

      — Хорош суп, да крупы бы горстку.

      — Ну и лоб же у тебя, солдат! Как у дé­ви­цы память! Сказала я тебе: крупу мышь съела!       

 

     Вода закипела по-настоящему. Попробовал солдат еще:

     — А суп-то на диво удался! В него бы маслица немного.

     — А чо ты пробуешь, да пробуешь! У рогача палку сожжешь, а новую делать не из чего!  Маслица? Какого, тебе, маслица! Корова на тро­­ицу померла!

     — Ну, что ж! — говорит солдат. — Придется мясной суп состряпать!

     И пытается топор из чугунка достать.

 

     Испугалась старуха — и убить могут, перекрестилась и вручила солдату просимое. Засыпал всё солдат в чугунок, поварил и в четвер­тый раз пробует. "Эх! Отличный суп! — восклицает. — Да шашлыка не хватает!

      Помянул солдат имя деда своего, ушедшего давно к раскольникам, пожаловался на свое си­рот­ство да солдатство, вытащил топор и зарубил старуху, а через пару мгновений почувствовал сухость во рту, ослеп и упал замертво.

 

 

*       *

 В деревне никто о старухе не думал. Несъеденный суп покрылся льдом в вымерзшей печи.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

КАК  ТОГДА  БЫЛО

 

 

     Красив и статен принц Арунский, но рохлей прослыл и мямлей. Не мог он оказаться королем! Где ему пронзить копьем шею драгого тес­тя! Или проглотить трех ядовитых черных жаб, ото­рвать челюсть у цепного белого пса и промчать­ся с ветерком на пьяном огненном змее!

     Надоел принц Арунский доброму молодцу Бе­лисею послу страны Арун, и жене его пос­лице Кики-Маре...

    

     И пребывал однажды принц Арунский в по­лу­нощном царстве Лавянском, и был на обретище под холмом Ибирским, где теснились мно­гыя и всякыя шалаши принцессы Бастланской-Ла­вян­ской.

      Бледна и строга явилась прекрасная принцес­са Лавянская, ибо последнее ей предстояло игрище. Ревели от ожогов змеи-скоморохи, про­­кли­на­ли что мочи принцессу и мать её Царицу — Ве­ликую лисицу, и отца её Слизняка Улит­ковича, царя подблюдного, царя при­блуд­но­го, пи­щу скворцов и ворон, жреца обритого, кро­маря недобитого, князя храповецкого. Лаяли и рычали здоровенные мохноногие белые псы, прокусившие паль­цы у претендентов.

 

     И слышался шум многыя племена и роды раз­­ныя. И одежды всевозможныя, стогн застилая, пол­ни­ли глаз пестротою. Вдруг ахнула толпа, под­винулись ряды, праздник творящие. Это почу­яли псы белые вещие неладное, в единый миг взбе­сились, запрыгали по клетке, разом цакнули зубами по медной решетке — и не выдержала медь. Бросились псы на царя Слизняка Улит­ковича, разорвали его и помчались с лаем мимо бородавчатых черных жаб, опрокинули их кадку и были таковы.

 

     Завыли волхвы волхонские, бы если от колдов­ских мух полавских-недодавских и блох не­ло­вых псовых, упали на колени перед серым ис­ту­каном каменным, жертвенной млад­ше­брат­ской, да ворожеской истрогемской кро­вью залитым. Разгадала знамение принцесса Лавянская, расступил­ся народ перед ней...

    Только принц Арунский ничего не понял и остался стоять стоймином стойбищным, кутер­ме­сом, аршин проглотившим.

 

      Спус­калась с холма принцесса Бастланская­-Ла­вян­ская, затягивала на шее удавку жемчужную, но забрали удавку волхвы волхонские. Оглядывалась принцесса направо, оглядывалась налево, шла через толпу. Замети­ла красивого принца Арунского, стоймином стой­бищ­ным стоящего, наш­­ло на нее просветление изнебесное, взяла она этого бес­путного и безмогого сына короля Арун­ского за руку и повела к волхвам и царице. Прыскали волхвы волхонские принцессу и прин­ца красной водой мертвецкой и зелёной во­дой живецкой. Да, видно, перепутали они во­ды эти...

     Но засияла Царица — Великая лисица, сняла корону и отдала принцессе. Пошествовали, как положено, принцесса и принц к послу грозной страны Арун доброму молодцу Белисею.

     А принцесса так и плакала от счастья, забыла от радости умения ворожбиные, заклятья змеиные, говоры голубиные, а принц словно по­пер­хнулся, словно проглотил камень твёрд ши­ро­кий, молчал, будто позднеосенний карась кур­­­ка­нув­­ча­тый.

      Посмотрел добрый молодец Белисей на пре­красную принцессу Лавянскую и статного прин­ца Арунского, захохотал диким хохотом, засвистел буйным посвистом, схватил меч-кладенец — одним махом отрубил головы принцессе и прин­­цу. Вздрогнул весь народ, а волхвы задрали на себе одежды непристойно и принялись громко бормотать, бормотать, при­бор­матывать и в голые жи­воты себя бить.

      Но, срубив головы, поймал добрый молодец Белисей на лету злат-дамьянт корону, а во время бормотания жрецового крепко насадил на макушку жены своей Кики-Мары... Что делать? Какие здесь  речи молвить? Задудели волх­­вы в трубы труанские, и Царицей Лавянской стала Кики-Ма­­ра.

 

      Похлопал Белисей себя по плечам молодец­ким, запряг змеев-скоморо­хов в колесницу, по­гнал что есть мочи; изловил мохноногих белых псов и засунул им в глотки кожу ядовитых черных жаб. Издохли псы, и челюсти у них отвали­лись.

     Собрал Белисей найденных тридцать на десять слиз­­ня­ковичей и раздавил их сапогами подкованными.

 

 

     Помолились все идолам каменным и принесли жертвы кровавые, зака­тила новая царица пир на весь мир, на весь сыр-бор и понтир.

    

      Собралось там сто сорок царей да королей.

 

      И я на том пире был; пел, плясал, плевал и блевал, нагой гулял; оказался одиннадцатым в очереди к шалашу Царицы, бывшей послицы, катался верхом на безухом, безносом и безглазом ца­ре-дураке-слизняке, прежнем молодце Бе­­лисее. Мёд и пиво пил — по бородище текло, а на пуп и уд не попало.

 

 

 

 

 

 

 

 

R       R

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

НАПАРНИЦА

 

 

     Триста сорок восемь перпендикулярных лет на­­зад Вера Петровна Ветлицкая была белой ла­бо­раторной мышью, впрочем, не совсем бе­лой — кто-то из прапрадедушек этой ее ипостаси имел на спи­не небольшие крапины. Потому к чистой линии Веру Петровну — мышь — не отно­сили, отбраковывали и использовали только для особо варварских при­кидочных опы­тов. Вследст­вие таких обстоятельств, Ветлицкая в своем мышиной бытии пережила собратьев и умерла своей смертью, а не оказалась забитой, вскры­той и брошенной в мо­ро­зиль­ник-нако­пи­тель.

     Правда, внешность у Веры Петровны (в мы­шиный период) отличалась множеством чрез­вы­чай­ных изъянов: уши были надорваны и висели, бока безобразно раздуты, а шерсть во многих местах не росла.

 

     Теперь, в очередной раз став человеком, Ветлицкая сама ко­лола и резала мышей, забивала их и бросала в морозильник. Бока у нее отнюдь не раздувало, уши не висели, а шерсть (Как ее дели­катнее назвать? Волосами, может быть? Но тогда тему вообще нужно закрывать и детёнышам нашим сказки про мы­шей или, на­оборот, про людей не рассказывать!), так вот, шерсть у нее выглядела вполне нормальной, человеческой. Приходилось со­жа­леть об одном досадном про­ма­хе сверхземных сил: Вере Петров­не в период людской жиз­ни — читатель позже поймет, в чем дело — не доставало настоящего хвоста. А мы знаем: бесхвостое су­щест­во — не совсем нормально. И Вера Пет­ровна пользовалась чуждым ей сто­ронним хвостом. Лучше бы она вообще его не прицепляла! Абсолютно не то! Зато усы у Ветлицкой — опять мы извиняемся перед ранимым, впечатлительным или нетерпеливым читателем — зато усы у Веры Петровны, в ее бытность человеком, отличались необы­к­новен­ной рыжиной и сверхпокоря­ю­щей ком­му­ни­ка­бель­нос­тью. Из-за по­след­ней Ветлицкой даже не хо­телось жаловаться на судьбу.

     Так-то оно так, но с недавней поры Вере Пет­ровне стало казаться: сама она есть не кто иная, как белая лабораторная мышь, ныне прожи­ва­ю­щая в институте, очень знакомая, по кличке, "Та Мышь". И, конечно, были у означенной мыши надорванные уши, сва­­лянная шерсть, раздутые бока. Наступило время, когда Вера Петровна видела Ту Мышь и снаружи, и сразу изнутри Той Мыши, а ино­гда себя большую, страш­ную, рядом стоящую. А узнавала Вера Петровна себя не по ли­цу, но — по дырочкам, которые химические реак­тивы про­жгли на рукавах белого халата, реже по ажурным фигуркам на колготках.

 

     Двойное, тройное, четверное восприя­тие — не из приятных. Задавала Вера Петровна себе вопрос: "А где я нахожусь в данный момент?" — и не могла ответить, и голова кру­жилась у Веры Петровны.

 

     Дома Ветлицкую попеременно мучили или нелюдские воспоминания о том, чего вроде бы никогда с ней не случалось, или кош­мар­­ные сновидения с беспрерывной мышиной возней, писком и довольно чув­ст­ви­тельными уку­сами. А по утрам она нередко замечала на себе синя­ки. Синяки так себе, слабые, довольно быстро исчезали, но если вна­чале для этого требова­лось  десять-пятнадцать минут, то позже кожа вос­­ста­нав­ливалась только  за тридцать-со­рок.

 

     Верочка Петровна терпела, терпела. Но од­наж­­ды, в два часа ночи, вскочила с кровати и в припадке безумства принялась энергично грызть край приоткрытой дверцы шкафа, после чего наброси­лась на обивку дивана. В сознании Веры Петровны четко нарисовалась мысль: она творит не то, а надо совершать другое: наперекор всемусроч­но прогрызать туннель на кухню! Это и потребно!

     На кухню немедленно прогрызаться! Почему раньше не догадалась! Зачем здесь торчать!

     Стремясь попасть на кухню сквозь стену, Ве­ра Петровна подняла ди­кий шум, свалила картину, с полки посыпались книги.

      — Ты чего? — рыкнул привставший с кровати заспанный Вася — дружочек-хвосточек, любов­ник-половник, коего Вера Петровна держала за отсутствием приличного. При­ве­ла рыжеусого когда-то из гаража себе на беду. Ни соображе­ния у него, ни образования, ни воспитания, а культуры — ноль сотых, ноль тысячных. Хвостом искусственным смотрелся Вася, устройством для удовлетворения, э-э-э, тихих и громких дамских по­­треб­нос­­тей, но, к сожалению, далеко не всех. Много раз за-мыш-ля-ла Вера Петровна от него отделаться, да как-то не получалось. Знакомым такой хвост стыдно показать, подруг из-за него по­те­ря­ла.

        — Ты чего? — жмурясь от света включенной настольной лампы, опять заорал Вася. И очень неин­теллигентно возгласил в своем духе о том, что он даст сейчас Вере.

     И успокоилась Вера Петровна одной половиной мозга от пошлой матер­щины, а другой — обозлилась. "Ох! Будь сейчас Вася в клетке, в ла­бо­ратории, вот бы я ему показала, вот бы проу­чи­ла!"

 

 

      Днем Ветлицкая призадумалась о способах избавления от ниоткуда взявшейся двойницы: та должна или прекратить приставания, или умереть сво­ей смертью. Ведь не могла Ветлицкая за здорово живешь убить свою оборотную лич­ность эфи­ром или хлорофор­мом! Ничего не при­думав, ибо распо­ря­жаться секрет­ной жизнью души — вне че­ловеческих сил, Вера Петров­на умело отвела прутья у клетки для канарейки, ловко обшила белой жестью буко­вое дно, без пайки и клепки вернула прутья в преж­нее положение, закрепила всё тонкой свин­цовой полоской и посадила в обновленный домик на­сы­лавшую страхи негодницу. За­поз­дало сообразив, что на работе зве­ря держать нельзя, а дома — тем паче: вопрос — не для понимания глупого Васи, Вера Петровна почти машиналь­но прибыла на стоянку междугородных автобусов, подобно сомнамбуле до­ехала до ос­та­новки "по требованию" с названием "Сос­нор­ки" и там выпу­сти­ла мышь. 

 

     Зачем Ветлицкая освободила капризную жи­­­во­тину в этом месте   недостаточно ясно! Кро­ме лягушек в окрестностях и под­валах домов тамошних деревенек иные твари не проживали, а населенный пункт, имя которого носила оста­нов­ка, таковым не был, поскольку года три назад вымер.

     И все же Ветлицкая по­­ступила правильно. Не прошло и недели со вре­мени освобождения мыши, как ноч­ные кошмары прекратились, а в сно­­видениях стал являться лунный свет и залитая луной водная гладь с рогозом по сторонам. Новые снофильмы дарили Вере Петровне вольный мир, наполненный ве­ликим покоем, и излучали своей нежной духовной материей под­ходящую ночному пейзажу музыку: то ада­жио состенуто Бетховена, то рап­содию соль-минор Брам­са, а то и тарантеллу Гаврилина. Счастье, счастье! Впервые в жиз­­ни! И невдомёк было Ве­ре Петровне, что синхронно ее параллельным феноменам дву­мя этажами ниже сублимируется, слу­шая по ночам музыку, неудачливая аспирантка, страдающая бессонницей и зубными бо­лями. Ох, наши вентиляционные шахты! Но в них ли суть? От возникновения мира положено: кто-то стра­дает, а кто-то в этот момент наслаждается. Вера Петровна просто купалась в бла­женных грезах, и бла­женство ее возносилось тем выше и мощнее, чем круче накатывали на несчас­т­ную малокровную аспирантку любовные, зубовные и академические муки. Однако в лунно-му­зы­каль­ный рай Веры Петровны вторгалось порой дисгармоничное. Слу­шает во сне Вера Петровна музыку и пение русалок, разглядывает умноженные отражения луны, полулежа в ти­хо дрей­фу­ющей яхте, и вдруг ни с того ни с сего правый борт сталкивается с неуклюжим баркасом, на палубе которого лежит вверх брюхом пьяный Вася и храпит.

 

 Очнувшись таким образом после оче­ред­ной лун­ной дорожки, Ветлицкая зажгла свет и схватила ножницы, собираясь как можно ско­­рее отрезать противному Васе длин­ню­щие уси­щи, но, испугавшись послед­ствий, положила же­с­то­кий инструмент на стол. Да! Хвост был откровенно не тот, но поменять фальшиво-ис­кус­ст­вен­­­­ный хвост на хвост приятный и естественный не хватало ума. Но радикальная потеря Васей его коммуникабельного начала и непонятное умень­шение зарплаты в горе-ин­сти­ту­­те   и  в  чудо-га­ра­же  по­до­гре­вали работу мыс­ли.

     Тут Вера Петровна вспомнила знаменитую сказку о лисе,  захотевшей избавить­ся от стро­п­­тивого и неловкого хвоста-предателя. Конечно, конец лисы страшен: лиса выкинула из норы хвост, собаки нагло вытащили ее наружу и ра­зорвали на части... "Но я-то не лиса! — думала Вера Петровна. — Как заставить мышек съесть этот хвост? Или? Об­мен? Переезд? Виза на выезд? А родить трой­­ню, дабы хорошень­ко напугать Васю, я не спо­собна".

 

Проблема разрешилась сама собой. На квар­тиру нагрянули господа в красных форменных фуражках, провели обыск и аккуратненько отъ­я­ли Васю. Выяснилось: двумя сутками рань­ше Вася, в сговоре с охра­ной, обчистил находящийся на тер­ритории гаража стра­­хо­люд­ный ки­оск с запчастями. Директор гаража просил Ва­сю всего-на­всего поджечь киоск, а Вася даже не сумел правильно полить его бензином. Поэтому защи­щать Васю от закона никто не взялся.

"Теперь я без хвоста! заплакала Вера Пет­ровна. — Почему и меня они не потащили?" Её здесь осенило: замена хвостов без дозволения звёзд небесных невозможна. И не бы­ло ей попущения, и быть не могло. Горе удесятерилось тем, что двой­ница опять принялась за старое, но виделась не только во снах, но и наяву стоило чуть задуматься. Дома Ветлицкая роняла тарелки и чаш­­ки, на работе — пробирки и колбы. И в любой миг такой отключенности мыслен­ному взо­ру бедной Верочки Петровны являлась на­пар­ница из смутной перпен­ди­ку­ляр­но­­й развертки мира. Не иначе в Соснорках случилась беда!

 

Однажды, причесываясь перед зеркалом, Вера Петровна отчетливо узрела, как отра­же­ние ее ли­ца пересекла маленькая хвостатая тень. Послышался писк, и возникло ощу­ще­ние укуса на подбо­родке. Больше терпеть подоб­ное нельзя! Ветлицкая  бросила важные дела, позвонила ла­борантке, а сама устремилась в Соснорки.

 

     Остановка там уже не "по требованию", близ нее скопилась разная техника: экскаватор, грейде­ры, землечерпалка, бульдозеры с не­мец­ки­ми и английскими названиями на горде­ливых корпусах. От ясеневой аллеи, ольхово­­бе­ре­зо­вой рощи, малых озер, морошковых бо­­­лот ничего не осталось всё было искорчева­но, перекопано, перевернуто. Вы­силась огром­ная ку­ча привозной земли. Похрустев каб­лу­ками по битому поризованному  кир­пичу, по­­любо­вав­шись на разверзнутое мо­ре гря­зи, Ветлицкая топнула ножкой и побежала через апокалиптически испохаблен­­­ную дорогу к внезапно подошедшему об­­шар­пан­но­му автобусу следующая воз­мож­ность уехать в город появилась бы ча­са через полтора.

 

     Казалось бы, поездка провалилась, но после нее сны Ветлиц­кой изменились. Прав­да, в первую ночь снились грозные маха­ющие крыль­ями совы, но совы улетели, а с ними исчезли ужасы, пропала и грязе­вая равнина. Ясно, на­пар­ница перебралась в более по­добающее место, на­вер­ное, под скир­ду или в стог сена на каком-то хуторе, поскольку снореальность приобрела "конопатость" и "тиснен­ность". Пестрота действо­вала на нашу сно­ви­ди­цу успокаивающе и выглядела да­же приятной.

 

      Вот, считай, вся тайная история Веры Петровны Ветлицкой — человека.

 

     А той Вере Петровне, которая была мышью, удалось-таки на старос­ти лет пожить в собствен­ной норе. В первую зиму Вера Петровна — мышь сладко спала в теплой уютной сква­жине рядом с набитыми доверху персональными закромами. Память пред­ков и необходимые ин­стинкты восстановились в ней почти до конца. Обозначилось и нечто иное: мышь начала видеть инте­рес­ные сны. Они часто наполнялись чýд­ны­­ми вкусами, тонкими аро­матами. Хотя вку­сы и ароматы иногда куда-то исчезали, разуму и тогда открывалась необычная новая  жизнь. Она рисовалась бы вообще идеальной, если бы в сно­видениях не мелькали кри­­вые морды глупых двуногих монст­ров.

     Самый последний сон нельзя вспомнить без дрожи: обрушилась ужасная боль, нависли пасти монстров, закрытые белой тканью. Глаза огромных су­ществ смотрели сурово и печально, звенели блестящие хваталки и режики, очень знакомо па­х­нуло эфиром, накатило туманное облако... Прош­­ло немало времени, а облако не рассеивалось. Вдруг вспыхнул яркий, очень яркий огонь, исчез, и пря­мо во сне наступила бездонная бестелесная гул­кая тьма. Всё ухнуло в нее.

 

     Проснувшись, Вера Петровна мышь по­­че­му-то запла­кала и, с тем чтобы ос­ве­жить­ся, вылезла из норы. Потыкавшись ро­зо­вым носиком в снег, она вернулась и расположилась спать до весны — впадать, как полевые мыши, в анаби­оз, она не научилась.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

О М О Л О К

  

 

 Клева не ожидалось. Дул ветер со стороны ОАО "Би­о­­­трон". Сильно пахло уксусным анги­дри­дом и пе­регорелыми антибиотиками. С проти­во­по­лож­но­го берега доносился мощный тарахтящий звук. Бил по ушам не бук­сир и не катер тарахтела насосная станция. Палило солнце. Рыбаки вытащили удоч­­ки и расселись в тени высокой ветлы. Несмотря на жару, аппетит у всех оказался волчий. Трехдневный запас закусок и напитков мог иссякнуть за не­сколько часов. Это и случилось.

Рыбаков собралось чет­веро. Из них вы­де­лял­ся мужчина неясного воз­рас­та, те­м­но­во­ло­сый, без признаков седины. Экипировка, снаряжение этого рыбака не кидались в глаза, но вызывали за­висть. Его звали Владимиром Андреевичем. Многие знали, что около двадцати лет он прожил в Южной Америке. Участвуя в международной ботанической экспедиции, он отстал от группы, а потом на пол­года застрял в туземном племени, не пы­таясь каким-то образом подать о себе весть. После такого проступка ему пришлось надолго оставить мыс­ли о возвращении на родину.

 

 

Среди рыбаков был молодой жур­на­лист из Новгорода, Юра. Он и обратился к Владимиру:

Многое о нравах южноамери­канцев, при­роде, городах Аргентины, Бразилии мы от тебя уже слышали... Край для нас необычный, но не знаешь ли ты тамошних легенд, невероятных историй?

— Легендами особенно не увлекался, — ответил Владимир. — Они и без того есть в книгах. А разных историй знаю немало. Некоторые неизвестны зна­токам.

— Вот и рассказал бы нам одну из них! По прогнозу из приемника, ветер до завтрашнего дня не переменится. Времени у нас — пропасть!

— Удивительное касается не деб­рей Амазонки, а морского побережья, — заметил Владимир Андреевич, отрезанных бездорожьем го­родков и посёлков. Эти местечки словно бы вне остальной цивилизации. Например, есть на Атлантическом по­бережье, в устье реки Карасуо, поселок óмолок. Карасуо не­­су­до­ход­на, по ее берегам — болота. Добраться до Омолока можно только пешком. Пилоты вер­то­летов и знающие капита­ны южноамериканских морских судов никогда не согласятся про­ло­жить маршрут к поселку или вбли­зи него. А двести лет назад в Омолоке был порт, фрегаты, кара­веллы останавливались там для ре­монта и пополнения провианта. Могу поведать вам о событиях, приключившихся в поселке, но смысл? Ни ма­лей­шего шан­са, что их кто-то сочтет истинными!

 

— Не набивай себе цену, Владимир! — заметил самый старый рыбак — бывший боцман океанского сухогруза Афанасий. — По­верим — не поверим, зато послушаем. Чем чуднее повествование — тем интереснее. Я трижды проплывал в двух кабельтовых от несуществующих островов с несуществующими городами. Что они? Миражи или другие измерения? Никто не знает! Пусть будет даже невообразимо...

Ловлю на слове! объявил Владимир Ан­дреевич. Кто усомнится тот отдает улов. Согласны?

     — Согласны!! — громко, но в разнобой ответили скучающие рыбаки.                     

     — Ну, так и быть, — продолжил Владимир Андреевич. — Расскажу вам о чуднóм происшествии именно в Омолоке.

 

     Семнад­цать лет назад Омо­­лок сильно отличался от иных по­сел­ков. Сиеста в нем начиналась на два часа позже, а после сиесты никто не работал. По слухам, достигающим прочего мира, особым почетом пользо­валась в Омолоке девушка, которая быстро плавала под водой и жила с дельфином. По стране носилась опровергаемая властями молва, будто жители посёлка заводят чужестранные корабли на скалы, а затем их грабят и для чего-то похищают лучших матросов.

     Каждую ночь с четверга на пятницу в посёл­ке никто не спал: все поднимались, зажигали свечи, свет двух обычно бездействующих маяков направляли на главную улицу и площадь — расцветал праздник муража.

     Мураж — частое слово для поселка. Муражом называли многое: и прибаутку, и шутку, и любое веселье, а также горе и печаль. Но главным муражом был, конечно, празд­ник.

 

    Новоприбывший из Эквадора по имени Род остановился в доме Хунама. Незадол­го до сумерек Хунам взял с собой Рода и стал обходить расположенные там и сям кучки усатых мужчин, представляя своего гостя. При этом мно­гие муж­чины подмигивали Роду, тормошили его, отпускали насмеш­ливые реплики.

По тону их речи Род осознавал: его слово бы подзадоривают, под­трунивают над ним и немного ему завидуют. Уяснить, в чем закавыка, не уда­валось. Хунам имел с мужчинами осо­бенные беседы, называл неизвестных Роду отсутствующих людей, продолжал ранее прерван­ные раз­­­го­воры. Мужчины вели себя соответственно. А их слова, обращенные к Роду, понимались словно случай­ное причастие к разговорам, кои Рода не касались. Мужчины не пили, не курили, не дробили человечество на своих и чужих, не интересовались мат­чами — догадаться о ве­щах, их сплачивающих, было невозможно.

      В каждой группе двое или трое мужчин обязательно выделялись пузатостью и здорово сма­­хивали на бе­ре­менных женщин.

 

Хунам и Род подошли к маяку — высокой башне длинного двухэтажного зда­ния. Недалеко под мас­сивным балконом с иллюминацией стояла группа священников. Чертами лица и обликом священники не походили на жителей по­селка. Не походили они и на людей, которых Род знал до при­бытия в Омолок. В душе священников будто скрывалось среди многих тайн особенное чувство, стран­но-зна­ко­мое и чуждое одновременно.

 

 

      Из группы вышел один из них, очевидно, ру­ководитель:

— Ро — од! — поприветствовал он.

Роду показалось, что от голоса главного священника небо над го­ризонтом медленно завра­щалось. В морском канале запрыгали дель­фи­ны. Выстрелили из пушек — и в вышине развер­ну­лись фейерверочные спирали. Из-за здания вереницами потянулись ряженые, окутанные бумажными водо­рослями, кусками сетей, связками из ра­ковин. Началась мистерия.

 

      Ро­д почти не воспринимал смысл творящегося, но он чувство­вал приподнятость атмосферы праздника. И ощутил ее еще боль­ше после того, как ему, подобно остальным, поднесли ас­ну напиток, приготовленный из осо­бым образом обработанных грибов. Доносилась еле слы­ши­мая му­зыка и сливалась с бес­сло­вес­ным пением невидимых Роду ис­пол­ни­те­лей. Где-то в глубине души Род уже схватывал сокровенное зна­чение таинства...

     В канале вновь запрыгали дель­фины, а над толпой взвились знамена и "хоругви" со светящимся изо­бражением рыбы. Оскал этой рыбы, ее плавники напоминали дельфиньи, но у нее, раз­личались жабры и че­шуя. Му­зы­ка, пение стали громче, мощнее, хо­руг­ви опустились. Вокруг Рода рас­поло­жилось коль­­­цо, состо­я­щее из священников. Теснее сомк­ну­лась шумная тол­па празд­нующих.

 

Внезапно по знаку главного священника с Рода совлекли одежду и надели на него кар­на­валь­ный плащ, а сзади надвинули на голову что-то тяжелое, металлическое, какой-то холодящий го­лову обруч. Зазвучал гимн, движение возобновилось. На противо­по­лож­ном берегу уз­кого канала в ярком свете маяка выстроились двадцать шесть девушек с длинными, ниже поясницы, рас­пу­щен­ны­ми волосами. Груди девушек были обнажены, очень слабо выражены, соски почти не выпячивались. Бросалась в глаза их обувь — малень­кие ласты на высоких каблуках. Над колен­­ными чашечками стоявших на том берегу блестели браслеты с обращен­ными наружу шпорами-щеточ­ками.

Род глянул на необычные набедренные оде­яния девушекони имитировали листья три­листника. Средний лист выдавался впе­ред и был очень длинным, закрывал собой пупок.

 

К Роду обратился священник:

— Перед тобой будущая Царица праздника и двадцать пять играющих девушек. Ты можешь определить, кто Царица?

— Не-ет! — удивленно ответил Род.

 Музыка смолкла. В канале запрыгали дель­фи­ны, девушки расставили ноги, направили  шпо­­­­ры­-ще­точки внутрь и прыгнули в воду.

 

 Вскоре Род увидел ряды дельфинов с де­вуш­ками на спинах. Когда дельфины дош­ли до места, где канал немного расширялся, старый священник принялся вра­щать ручку громадного барабана со струнами, вызывая тем са­­­мым пронизы­вающий скребуще-тень­ка­­ю­щий звук. От это­го звука дельфины начали ме­тать­ся по водоему и сбрасывать девушек.    

     Звук прекратился, дельфины успокоились, но среди канала остались три дельфина с девушка­ми на спинах.

      Народ закричал. Его крики заглушила новая музыка, а священник, крутивший ручку барабана, с большим усилием перетягивал в этом инструменте кожу и струны. Барашки чуть не разрывали ему пальцы. Когда обычная музыка вновь смолкла, вращение ручки барабана возобновилось, и раздались такие мощные звуки, что три дельфина за­би­лись в агонии, норовя перевернуться вверх брюхом. Барабан перестал зву­чать, — на дельфине осталась одна девушка.                                                                                            

Дрожащий дельфин доставил ее прямо к глав­ному священнику. Девушка выш­ла на берег.

      — Царица муража, Ола! — представил свя­щен­ник.  

     — Царица муража, Ола! — повторил народ. — Асну! Асну!

     Понесли бокалы с асной, завращался фонарь маяка, взметнулись в небо цвет­ки салюта, высоко поднялись знамена и хо­ругви со страш­ной рыбой, похожей на дельфина.

 

      Род подошел ближе к победительнице и уви­дел у нее на коже ниже подмышек розовые полоски, сходные с отверстиями жабр. Рассмотреть их как следует Роду не удалось.

 Его с силой подтолкнули еще ближе к ней.

       — Сегодняшние жених и невеста! — ни с того ни с сего закричал один из ряженых. Этот крик многократно повторили в народе. Роду почудились в крике и уважение, и насмешка.

      На плечи Олы накинули покрывало из морских трав, на ее шею надели ожерелье из очень крупных, наверное, фальшивых жемчужин. По знаку священников смеющи­еся жители подошли к столам. Праздник пошел по-но­во­му. Появился тот, кто вращал ручку барабана, а с ним — раскрашенные индейцы. Индейцы посадили Рода и Олу на огромную зубастую деревянную рыбу, похожую на дельфина, и рыба, поднятая четырь­мя индейцами, стала двигаться к зданию под маяком. Род и Ола расположились спиной друг к другу. Царица праздника сидела, конечно, пер­вой. "А не спрыгнуть ли на землю?" — подумал Род, но вовремя заметил на себе острый взгляд верховного священника.

 

     Так Род и Ола остались в закрытом зале с бассейном. Свет в за­ле давали масляные лампы у стен. Неожиданные новобрачные наш­ли себе уголок почти у самого края бассейна. В зале стояла тишина, нарушаемая потрески­ва­ни­я­ми ламп. Шумы праздника в него не про­ни­кали.

 

      Род опьянел от странного на­пит­ка. Стены зала виделись ему не слишком проч­­ными. Они будто бы падали, вода в бассейне сло­в­но бы приподнималась. А смотреть дальше чем на десять шагов Род вообще опасался. Он боялся: его завращает и засосет таящаяся где-то в глубине сила. Эту силу он явственно чувствовал. Но и способности трезво мыслить он еще не потерял.

 — Кто твои родители? — задал Оле вопрос Род.

     — Ро — ди — тэ — лы? — удивленно переспросила Ола, думая, что у Рода неладно с речью.  

      — Ты хотел сказать "во — ди — те — ли"? У меня были разные водители, я всех не запом­нила. Одни — в эвии, другие — в арии, третьи — в увии... Каждый обучал и воспи­тывал по-своему.

     Одурманенный асной Род не желал спра­­ши­вать о новом значении слова, да и много в этот день на него свалилось незнакомого.

— А пила ли ты сегодня асну?

     Ола засмеялась:

     — Ты хотел сказать "масну"?! Масну пьют  маленькие девочки.

     — Я говорю про асну, о которой много кричали на празднике.

     — Я не вслушивалась в крики. Мало ли о чем там кри­чат...

     — А какую такую масну пьют девочки? заинтересовался Род.

      Ола опять засмеялась:

     — Масну делают из молока диких коз.

 

     Здесь на лицо Владимира Юрьевича легла тень:

     — Да клюет же у вас, клюет!! — ударил по ушам крик прохожего.

     Первым очнулся Юра и бросился к удочкам. Юра дернул удилище... Снасть от поплавка до грузила окутывало увесистое "перекати-по­ле" из водяного папоротника. Из этой путаницы высунулась клешня, а затем морда очень круп­ного желтовато-серого рака.

      Омары здесь раньше не водились, хитро щурясь, произнес Афанасий.

     Зато всякие мутанты, вро­де гибрида тушканчика и ондатры, повадились вышныривать, донес­ся при­творно-равнодушный голос про­хо­же­­го.

Рак напрягся и соскользнул в воду у засохшего тростника. Оживление закончилось. Рыбаки вновь повернулись к рас­сказчику.     

 

       — Род сохранил в памяти не всё, что было тогда у него с Олой, — продолжил Владимир Андреевич, — но потом мог ярко представить только необычное, необъяснимое и жуткое. Он понимал: происшедшее с ним связано не со священ­ным на­пит­ком и не в асне причина, но в самой ночи, в на­чав­шемся после того, как они с Олой сня­ли одежды.

     А у Олы оказался под набедренной повязкой-­трилистником длинный член, заканчива­ю­щий­ся широкой муфтой, сходной с муфтой торцово­го га­ечного ключа. Муфта Олы пульсировала, сжималась и разжималась, а весь член девушки ви­делся не фаллосом, но полупрозрач­ным водя­ным растением, кубком Нептуна или коралловым полипом, растущим там, где надо, и как на­до.

 

     И без того многим ошарашенный, Род не оза­да­чил­ся он интуитивно постиг почти всё, когда удостоился того зрели­ща на другой стороне канала! и стал трогать подобные жабрам розовые полоски, расположен­ные у Олы ниже подмышек. Искусную татуировку!

      Пульсирующая муфта принялась там и сям покусывать Рода. Временами Ола бессловесно пе­­ла, и пение ее проясняло Роду те песни, которые он слышал на празд­нике. По­сте­пен­но Род и Ола перепутались ногами и руками, несколько раз муфта куснула Рода за нос и губы. Род внезапно уразумел: так и должно идти, это когда-то было на заре земного мира... Тогда, когда человек еще не превратился в помесь свиньи с обезьяной... В голове Рода прозвучала мелодия ут­ра жизни, он разглядел в ней блеск первобыт­ных озер, ветви арековых пальм, усеянное блед­ными устрицами дно водоема. Муфта на члене девушки обхватила его член, и Род узрел зелёные звёзды и те просторы, из ко­торых когда-то прилетел на Землю первый человек. За­тем он увидел мир бестелесный, лежащий в основании всего.

 

     Когда движения Рода и Олы утихли, посреди бассейна раздался плеск, появилась голова огромной рыбы, похожей на дельфина. Ола отстранилась от Рода, муфта ее члена плотно сжалась. Послышался мощный всплеск. Покры­тая слизью рыбина на миг показалась над водой. Ола ткнулась Роду головой в живот, грудь, затем в под­мышку:

      Да, сними, сними с меня волосы! закри­­чала она.

Род сжал в кулаке концы ее волос и неожиданно для себя грубо и резко дернул. Живая прическа Олы повисла у него на руках.

Лысая Ола прыгнула в воду, уцепилась за жабры рыбины и села на нее. Рыбина заметалась по водоему, а затем, привыкнув к Оле, нашла подтопленный уступ, легла на него и вдруг забилась в судорогах. Здесь Ола принялась ме­тать икру из своего члена-яй­це­кла­­да. Икра била из Олы фонтаном и прилипала к сли­зи на спине рыбы. Икра выходила и выходила. Как бы вся утроба девушки была набита икрой и вся девушка состояла из икры.

Едва икра кончилась, рыбина сброси­ла обес­силевшую Олу, потом под­хватила пастью, под­кинула, и рыбьи челюсти сжали груд­ную клетку Олы. Вода и слизь с икрой на спи­не ры­бы окрасились в крас­ный цвет. Из глотки Олы успел вырваться лишь предсмерт­ный хрип. В несколько наскоков рыба разде­лала и поглотила Олу. От девушки ничего не осталось, кроме волос на руках у Рода. В эти минуты Род словно погрузился в оцепенение, почти не мог по­ше­велиться...

 

К Роду приблизился главный священник:

— Если у тебя перестанут нормально расти усы, изготовишь из волос Царицы новые, — произнес он.

       — Это рыба Мад, — сказал священник, указывая на бассейн. — Через четыре дня икринки с девочками созреют. Маленькие кусочки рыбы с лучшими икринками прикрепят к брю­шине самых достойных мужчин Омолока.

      Рыбьи ткани особенны, продолжил свя­щен­ник, — они приживутся и дадут требующиеся для беременности вещества. И поч­ти каждая родившаяся девочка будет в положенный срок Царицей муража.

 

     Род посмотрел на лицо священника и до него дошло: изредка из икринок вылупляются и маль­чики... 

 

     Подошли два индейца и взя­­ли Рода за пред­плечья. Священник достал из кармана ножницы, протянул их к стене и подержал в свистящем пламени горелки. Ножницы рас­калились добела. Индейцы приподняли Рода, а священник раздвинул ему ноги и мгновен­но от­резал ядра, после чего наложил на место, где они были, дымящий ледяной пластырь.     

      На ошалевшего от боли Рода вновь надели плащ, но обруч на голову водрузили наоборот: верхом вниз. Род понял: это не его обруч, а перевернутая корона умершей Олы. Кресло с Родом вынесли к толпе.

        Стакамура! Стакамура! (Славный мураж!) закричали празднующие. — Асну! Ас­ну!

      Сделав усилие и мученически обернувшись, Род глянул на стену здания, прежде украшенную иллюминацией, и увидел зал с бассейном — театральную стену за прозрачным стеклом.

      Появились служители с асной. Роду подали бокал. Напиток имел немного иной вкус, чем раньше, Род почувствовал себя гораздо бод­рее и сумел подняться с кресла.   

      Ему уже казалось, будто он прожил в по­селке всю жизнь, и стало ясно: остаток жизни он проведет здесь.

 

      Такую историю я узнал, закончил Вла­димир Андреевич.

        Ultra vires...— начал было Юра.

      Стой, Владимир! не выдержал Афанасий. — Я от кого-то слышал, в Южной Америке тебя звали Родд, то есть, полу­чается, Род — перед нами! Как подобное осмыслить? У тебя — молодая же­на и вылитый ты сыновья-бли­знецы от нее... Веревочка не связывает­ся!

     — Связывается! Потому и близнецы! заметил Владимир Андрее­вич. — Любовных нау­к — много, а медицина дошла не только до клонирования, но и до многого другого.

      Дошла, но не для всех! парировал бывший боцман.

      — А кто мне отдает свой улов?  С кем еще поспорим?

      Ни один рыбак спорить не захотел.

      Внезапно на противоположной стороне озе­ра за­молк­ла тарахтелка — вышла из строя насосная станция, берущая из озера аш два о — рабочее тело для агрега­тов ТЭЦ.

    — О — о — у! — обрадовались рыбаки.   На "Биотрон" не будет поступать пар! Это надолго! Предприятие остано­вится. Запах уйдет, и еще сегодня что-то да поймаем!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

               

         

          

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЛИЛОВЫЙ   МОТИВ

 

     Я быстро встал из-за стола — на голову летели кости. Два подве­шенных к потолку ске­лета почти осыпались. Остальные три ожидала та же участь. Крепкие, почти свежие скелеты рассыпались на части скорее оттого, что ферменты, вхо­­дившие в растворитель, разъедали связки сус­тавов.

Расчлененкой я заниматься не любил и рас­творял трупы в эмалирован­ной ванне. С костьми возиться не хотелось, а выбрасывать их мешала лень. Кроме того, скелеты украшали слиш­­ком скромную комна­ту, придавали ей нежилой характер, а это и являлось весьма желатель­ным. От нежилой комнаты нельзя тре­бовать положенного для взыс­кательного вкуса интерьера.

 

Некогда моя большая комната была завалена четырь­мя-пятью тыся­чами томов бесполезных книг, заставлена громоздкими и ненужными при­­бора­ми, разгорожена неудобными бамбуковыми стен­ка­ми. Когда у меня угас интерес к абстрактным и прикладным наукам, а заодно — и к представителям человеческого рода обоего пола, — лишнее я вы­бросил, и целое де­ся­ти­ле­тие мусор и паутина ничем не ма­ски­ро­ва­лись.

 

 

Почти неожиданная новая и новая прибыль скеле­тов придала обстановке своего рода философский и даже немного музы­кальный колорит. Когда я смот­рел на обработанные ферментами кости, мне виделось, особенно в сумерки, как из костей словно бы проступают благодарные души тех людей, которых я убил. Све­та я не зажигал, и в темноте предо мной проплывали чужие человеческие жизни, а за ними тысячи теней предков и предков предков... В эти мгно­вения я любил че­ловечество и не то что любил — всякая любовь есть на­ду­вательство стран­ные чувства одолевали меня: в едином дыхании я прозревал весь род человеческий до Адама, и весь род человеческий пел мне одну и ту же песнь, принадлежащую чему-то вечному и неземному. В ней и бы­ла суть бытия.

      В свое время я отдавал целые годы всевозмож­ным трудноразрешимым проблемам. Мои от­­ве­ты на вечные вопросы оказывались и логичными, и просвет­ляющими, дающими ка­тарсис. Я принял их, но подчиниться им не пожелал. Факт не новый. Даже подполь­ный человечек Достоевского плюнул на таблицы логарифмов и воскликнул: "Господа! А не лучше ли …нам опять по своей глупой воле пожить?!"

 

    Теперь, под сенью скелетов, я нашел все, что когда-то искал. Не требовались умо­заключения, слова и работа памяти. Смысл бытия проступал сам собой, давался и как прибой, и как подспудное течение. Моя глупая прав­даименно такова; я ее не создавал. Мы только атомы жизни случайные, мира печального гости минутные...

 

 

    Прошла неделя, и эту длинную не­де­лю я никого не убивал. Намеченный мной план санации местности почти выполнен, и последние мои свершения  не приносили  удов­лет­во­ре­ния.

     Кровь я обычно не проливал, поскольку использовал для своих целей хирургический молоток, обернутый тонким слоем резины. Ору­жию режущему и рубящему не доверял. Похоже, уже на роду мне написано убивать молотком... Сверх того, бескровное убий­ство упрощало обряд от­певания. Читая над пузыря­щим­ся содержимым ванны интуитивно при­ходящие в го­ло­ву заклинания, я неизменно направлял ду­шу убиенного в высшие слои мировой Облатенгры, прямо в ласковые светоносные щупальца великого Окон­­шан­те. Предварительные ад и чистилище не требовались, и все же наличие самого незначительного количества крови ковало из пляшущих молекул воздуха незримую, но проч­ную цепь, а, известно, даже малейшее шевеление та­кой цепи действует на ангелов-по­жи­ра­­те­лей и ангелов-кро­вопийц подобно вибрации пау­тинки на ожидающего обеда па­ука.

     Чрезмерно аккуратная работа вызывала да­же ложные мысли о том, что я не убиваю, но оглушаю, а затем растворяю жи­вую плоть.

      Молоток не от наших эскулапов, а тро­фей­ный и, наверное, когда-то числился за госпиталем вермахта, — прошедшие годы не тронули его хромированную поверхность. На ручке были выгравированы латинские литеры: "M", "T", "P". При желании их можно считать не чьими-то вензелями, но аббревиатурой слов пророка Даниила:

 

MENE   TEKEL   PHARES

 

     Фарестак фарес! Это вам не какой-ни­будь технарский молибден-титан-палла­дий. Но кто зна­ет — в серебристости угадывался слабый золотистый проблеск, не исключена и примесь титана. Ти–та–ни–чес–ко–е орудие! Своей формой оно напо­минало индей­­ский топорик — то-ма-гавк. Это имя прилепилось.

      Убивая обладателей дурного глаза и гряз­ной ауры, живущих в радиусе 30 километров, я создавал в биосфере планеты Земля крити­чес­кую точку, оазис духа, тот полюс, чистота которого неминуемо должна изменить эволюцию и вознести животное по прозванию человек на новую ступень.

 

      Однажды после очередного дела в доме не оказалось провизии, а ехать, в город или центр по­селка сильно не хотелось. Я чуть не схватил нож, собираясь отмахнуть у свежего трупа яго­дицу, но меня остановила мысль — отнюдь не та, что я убежденный вегетарианец, а та, что нож тупой, а наточить его нечем. Я давно замечал, многие пустяки влияют на судь­бу человека, сталкивают его если не в одну, то в другую пропасть, праведника превращают в развратника, а злостного на­силь­ни­ка — в святого. Но выяснилось, я выше все­го этого, поскольку в следующий раз, при том же отсутствии остро наточенного ножа, премудро обо­шелся некото­рой помощью опасной бритвы. Приоб­щив­шись таким образом к древнейшему достижению человеческой циви­ли­за­ции каннибализ­му, я вос­становил тем самым немаловажный па­мят­ник культуры, заключающий­­ся в способе поведения. За успех я был вознагра­жден небом: во мне ожили атавистические доисторические каналы, я стал перебирать в голове слова ритуальных песенок типа:

 

Дайте мясо гиенам на рассвете,

О мощные копья!

Копье вождя самое мощное,

     О мощные копья!

 

— и заговоров:

 

    — Мы их победим?

    — Да!

    — Мы их съедим?

    — Да!

 

     Как-то я даже заговорил на неизвестных исчезнувших наречиях, и сначала мне это понравилось, но затем напугало, поскольку к концу говорения на иных языках я утратил способность себя переводить. Превращение в сомнамбулу меня не устраивало.

         *        *

      Итак, пока я не собирался никого убивать, и вдруг на лестнице загремели шаги. Бросив взгляд на стол, я не обнаружил то­ма­гав­ка.

     Шум шагов усилился. Лихорадочные поиски оружия не дали результата. На стук в дверь пришлось не отвечать.

 

     Минут через десять, когда шум на лестнице стих, я глянул в окно и заметил две жен­ские фигуры, направляющиеся к автобус­ной ос­тановке. Силуэты очень знакомые...

 

     "Кто бы это мог быть?" — подумал я и, не рассеяв своего любопытства, про­снул­ся.

     На стене застыли два ярких солнечных зайчика; на столе почему-то не было томагавка; под потолком буднично висели пять скелетов, но, кро­ме того, к ним прибавился шестой.

     Уже интересно и жутко!

     Привстав с кровати, я заметил, что обсчитал­ся: иллюзию лишнего скелета создавал непрочный и распадающийся кос­тяк, висящий у шкафа. Роль в создании иллюзии сыграло и зер­­кало.

 

    Только я глянул на зеркало внимательнее, как в нем сверкнуло — мгновенно погасли сол­неч­ные зайчики в воздухе что-то тяжело про­неслось — волнообразно задергались зана­вес­ки на окне...

    — Шипшито — шипшито — шипшито, — грянули странные мистические звуки.

     — Питы — то, питы — то, питы — то, — ответило откуда-то сбоку и чуть снизу.

     Катавасия не походила на брак в работе и повергла меня в изумление, и даже возымела органическое действие. По привычке я засек положение секундной стрелки на ручных ча­сах и сосчитал пульс. 104 удара в минуту. Не так много. Действительные нео­жи­дан­нос­ти дают 140.

 

      Сосредоточение на пульсе ничего не изменило в вакханалии звуков. Затем вверху раздался неясный полускрип-полутопот, и в печной трубе посыпалось. Наверное, кто-то шастает по чердаку, но это откровенно не имело отношения ко всем "шипши-питы — то" и сверканиям.

 

      Исчезновение томагавка не показалось мне  загадочным: я знал, в данный момент ис­­кать его бесполезно. Нужно немного вы­ждать, и тогда он найдётся сам собой.

 

      Пытаясь отвлечься, включил приемник. Скользя стрелкой по шкале, извлекал из него то бра­вурный марш, то нравоучительно-мур­лы­­чу­щую детскую передачу, то монолог на те­му о повышении поголовья крупного рогатого скота, то имитацию песенного фольклора. На поддиапазоне диексистов проклюнулся иска­жен­­ный ак­цен­том, приторно-слащавый, но настораживаю­щий голос:

    — ...например, в эти мгновения, до — ро — гы — э  ра — дыо — слу — шà — тэ — лы, международное общество "Корповилиус" про­во­дит сеанс трансперсональной медитации. Наш сеанс модифицирует характер причинности и структуру пространства-времени. Из далекого Эквадора меж­дународное общество "Кор­по­ви­ли­­ус" посылает вам трегубо эффективные обиль­­ные благословения, а творящим Зло воз­вра­щает последнее тысячекратно увеличенным...

      — Вот кто безнаказанно пользуется са­та­нин­­­ским усилителем, — подумал я и прошел ручкой детскую передачу, советы по способам сбраживания и гноения силоса, визгливую час­тушку и опус в духе симфонии "Монотон".

     Эфир был заполнен и другими помехами: трес­ка­ми, шипениями, грохотаниями — атмос­фер­ные разряды, тепловозы, электромоторы требовали прав на общение и свободу совести.

 

     Наконец я добрался до той точки эфира, где столкнулись лбами четыре радиохулигана. Хрип­­­лый громоподобный голос, едва не рвущий диффузор динамика, урезонивал двух радиогёрлз, попавших по неопыт­ности на чужую вол­ну; но последние предпочитали этот голос не замечать и занимались обсуждением своих проблем. Рядом явно слабоум­ный пенсионер свистел на мотив "цыпленок пареный", Высоцкий выкрикивал неприличное про Эйфелеву башню. Был полный ассортимент эстрадных мелодий, сатиры и юмо­ра. Возник кухонный раз­говор: то ли Пауля, то ли Рáуля звали кушать бешбармак и по-башкир­ски ругали за тучи сигаретного дыма. То ли Рáуль, то ли Пауль, ог­ры­заясь, отвечал, что не может отойти, поскольку держит от­верт­кой от­ва­лившуюся пайку. Через мил­лиметр вы­­рывалась песенка о лиловом человечке, гонящем си­ний самогон на реке Ас­синибойн, близ Ашервилла.

 

     На мгновение я задумался, а когда пришел в себя, песенка уже пропала. Из динамика вырывался мощнейший белый шум. Казалось, я пребываю рядом с не­большим водопадом высотой мет­ра в четыре. В зависимости от сосредоточен­ности, водопадное ощущение сменялось фон­танным, а фонтан­ное — ощущением ста­лактито-ста­лаг­ми­то­вой пе­щеры, с верхотур кото­рой изрядно капает.

      Где-то поблизости и впрямь потекло, точнее, с потолка закапало. "И пусть капает", — ре­шил я и подставил под потолочный дождь никогда не используемый кофейник, но дело ос­ложнилось тем, что вода, ударяясь о дно кофей­ника, принялась издавать раздражающий звук. Часть воды по­падала на распадающийся скелет, висящий головой к шкафу. Этот компози­ционно лишний остов я поместил за дровяной штабель, находящийся прямо в комнате. Мне пришло в голову накрыть скелет и штабель старыми жур­налами "Космонавтика". Раз­бирая журналы, я и обнаружил между ними свой... томагау-ук. Как он туда попал — неп