Александр Акулов

 

 

СИНЕРГЕТИКИ

 

      Ниже прилагаю подборку листов из любопыт­­ного рукопис­­ного журнала художника-лю­би­те­ля, витражиста, С. Колываного. Видно, после пос­пеш­­­ного изъятия части материалов (а, возможно, кражи) в переплет томов не вставили пластмассовые кнопки-креп­ления — в результате листы оказались разрознены и перепутаны. Эти листы, как вы уже понимаете, не имели нумерации; для обозначения главок авторы использовали не числа, но слово "литер" и одиночные буквы кириллицы, латиницы, а также дру­гих алфавитов. Это откровенная пародия на литерование зданий и помещений, технических документовВпрочем, определенный смысл в этом есть: мгновения жизни это тоже кем-то размеченные пространства. Я позволил себе заменить термин "литер" на более благозвучное для худо­жественного текста слово "ли­тера". Иногда си­­стему в выборе азбуки я отгадывал, иногда нет и ском­по­но­вы­вал листы, часто исходя из одного здравого смысла.

   

     Изложенные события — описания и трактовки друзей Колываного. Соответствие реконстру­­ированного текста действительности читатель пусть определяет сам.

                                                                 

                                                                                                                     Издатель

 

 

 

Литера: А

 

      Раннее утро оглашалось редкими быстры­ми звуками стальных колес на трамвайном коль­це. Эти звуки перемежались с криками птиц. Ветер слабо шевелил листья деревьев кладбища. Над де­ревьями высились архитектур­ные изли­шест­ва экс­пе­риментальной новострой­­ки. Справа, сле­­ва от кладбища располагались выглядевшие более уют­но четырех- и шестиэтажные дома, по­стро­ен­ные в двадцатые — сороковые годы. Ничем не замутненное настроение. Ощущение све­жес­ти жизни. Воздух пока свободен от бензиновых вы­х­­ло­пов. Пустота. Блестящие от росы газоны как буд­то еще не впустили в свое нутро чер­ных, се­­рых, пегих и всяких прочих вы­гу­ли­ва­е­мых пач­ку­нов. Почти бесшумно промчался ве­ло­си­пе­дист в белой кепке. На этом идиллия кон­чи­лась.

      В доме кто-то включил громкоговорящую установку, а некто — громкопоющую, кто-то на всю мощь открыл водопроводный кран — к шу­му воды добавился свист десятилетия не­сме­­няемой резины кранов. По улице за­гро­мы­хал мо­локовоз с тремя прицепами; остановившись, фы­рк­­нул и начал разворачиваться. Маневры мо­ло­ковоза до глубины ду­ши возмутили мно­го­чис­ленных невидимых и неслышимых из окон шавок. Акустика дворов уси­лила их го­ло­са, повышая степень бар­бо­сости не­про­ше­ных стражей на шесть ступеней сразу. 

     Ев поднялся с разложенного на полу цве­тас­то­го тюфяка и закрыл окно. Тем самым он  прервал сеанс воздушных и солнечных ванн, которые имел счастье принимать только что. Окно выходило на юго-восток, находилось на одном уровне с башенкой дома, рас­по­ло­жен­ного поч­ти­ напротив, но направление на восток оста­ва­лось сво­бод­ным от домов и деревьев. Поэтому один из углов комнаты делал не­нуж­ны­ми вы­хо­ды на пляж.

 

      У попадавшего сюда света солнца было и дру­­гое предназначение. Вся юго-западная сторона оби­талища Ева пестрела лакированными дос­­ка­ми с многочисленными пси­хо­делическими изо­б­ра­же­ни­ями. Потрясающего эффекта труд­но ожи­дать от рядового выжигания. А это вы­жи­га­ние  претендовало на необычность: оно про­из­во­ди­лось с помощью двух мощных луп, контроль­ного окуляра и приспособления, похожего на куль­ман. А поче­му бы и не так, раз подобное не запрещено? Ведь изготавливают некоторые худож­ники-гра­фи­­ки фан­тастические пейзажи с по­мощью ком­пью­­теров или по­луавтоматических чер­тежных инстру­ментов. По­след­нее неизменно ока­­зывается бо­­­лее по­ри­цаемым.

     Крупные изящные зигзаги, точки, запятые на досках сами по себе ничего не означали, но их совокупность производила голо­во­кру­же­ние и свербение в глазах. Как следствие, у большинства смотрящих на доски возникало желание ух­ва­тить­ся для опоры за что-то твер­дое, а заодно удостовериться, спят они или все-­таки бодр­ствуют. 

     С небольшой натяжкой прилагательное "пси­ходелический" вполне относилось и ко всему об­ли­ку Ева. Его лицо, фигура, повадки, подобно дре­весным кольцам, несли отпечатки очень бла­го­приятных и определенно скверных жиз­нен­ных периодов, добрых и недобрых природных за­датков. В одну секунду на его физиономии мог­­­­­ло проступить одно, в сле­дую­щую — иное, но ча­ще проти­во­по­лож­нос­ти играли одно­моментно и неволь­но вызывали у посторонних моз­говую сшибку. А у тех, кто его знал, дело об­сто­яло еще хуже и соответствовало мере их ис­пор­чен­нос­ти или оригинальности. Всякий ищет в другом свое зеркало, часто с ус­пе­хом это зер­кало на­хо­дит, иногда кривое и в таком ка­чес­тве — не­под­купное. В Еве раз­лич­ные зер­ка­ла дро­би­лись, менялись без видимого закона, оставляя впе­чат­ле­ние стертости или раз­мы­тос­ти от­ра­жа­емого. Ни один нормальный человек не хочет иметь в своей жизни дело с отра­же­ни­ями ик­са­ми или игреками, а потому под­­став­ля­ет на их место раз­личные A, B, C, D, и тем самым за­пу­ты­ва­ет­ся еще больше. "Игрек твою мать!" — од­наж­ды выразился на этот счет кое-кто из не­тер­пе­лив­цев.

     О чем думал Евгений Тилин, глядя в окно или на иероглифоподобные изображения на дос­ке? — Он ни о чем не думал и ничего не чувствовал, кроме рядовой нормальности. Аффекты — по большей части не в его натуре. Что предстояло ему сегодня? — Вопрос сложный, ибо Тилин нигде не работал, пусть временами работал везде, где работал когда-либо, объяснить подобное трудно, но дело так и обстояло. При всей безразмерной свободе у Евгения ни откуда ни бралось ни миллиграмма вольности, ибо вся­кая вольница требует аффектов, а с ними у него почти никак не обстояло. Правда, поэтическая вольность так и перла из Ти­­лина даже тогда, когда это было нежелатель­но, но куда там поэтической вольности до приволья, до раз­долья и даже до бега трусцой в трусах или без оных?

 

      В то время, когда Тилин ни о чем не думал, заскрипели диванные пружины и в про­стран­ст­ве, которое при желании можно наблюдать из-за незадернутой шторы, зашевелилась тем­но-ру­сая го­ло­ва особы женского пола. Особа не­ожи­дан­ным для себя образом проснулась окон­­чательно и бес­поворотно. Проснулась и ужас­ну­лась. Опять здесь? Разве не обеща­ла она себе никогда боль­ше не появляться в этой обстановке? И если на то пошло, ее никто сюда не приводил, никто не звал... Стоп! Но ведь часа четыре назад она го­во­рила себе прямо противоположное: "Я сюда пришла! И хорошо сделала!" Успела останови­ться и не закричала об этом вслух. А вчера вечером? Ей специально за­тыкали рот. Иначе бы она слишком громко вещала о своем самочувствии. Вот как всё обернулось... Что это значит? Поме­нялась сол­нечная активность или пятна на солнце? Или взаиморасположение Сатурна и Юпи­­тера? Хорошо тем людям, которые верят в астрологическую дребедень. Очень не хотелось Зое признаваться себе, дело — в паре хва­леб­ных слов, случайно или намеренно обро­нен­ных Ти­линым о своих новых ученицах. 

 

     И наша бедняжка вдруг представила, будто она, Зоя Поморова, находится не здесь за пере­го­род­ками и шторами, а сидит в самом уютном месте мира — у себя дома, перед ней стоит ее любимая чашка с чем-то парящим и ароматным, на левой коленке мурчит уни­кальное существо кастрированная кошка Туська, а справа над головой, перемещаясь взад-вперед, производит радующий сердце звук позолоченный маятник старинных часов... Зоя закрыла глаза и чуть не наяву услышала особенный голос этого часового меха­низма: "Тшшш тик-та-аак, тш­шш — тик-та-аак, тшшш — тик-та-аак".

     Зоя отлично понимала: к ней не будет вопросов, если она просто оденется и уйдет, церемонии ни к чему, но брала свое при­выч­ка к церемониям... Уйти просто так Зоя не могла, уход надо было обставить, оформить... И надо же! Как назло она вчера заявила:  следующие три дня совершенно свободна и не знает, чем заняться... Вот если бы Ев сейчас находился совсем близко, она бы его отстранила: "Нужно бежать: вчера не на­­кормила Туську, ничего ей не оставила и сей­час кошка умирает с голоду и мяучит.

 

      Ев почувствовал пробуждение гостьи, почему-то к ней не под­хо­дил. А года два назад его оторвать от нее было невозможно. В самом деле, чего он там застыл истуканом? Мозги у него одревеснели? Сквозь просвет в половинках штор на фоне окна маячили совершенно неподвижные левый висок и левое плечо Тилина.

 

     — Эй, хозяин! — закричала Зоя.

     Ев оставался неподвижным. Вот ведь восковая кукла!

     — Ев-в-ге-ний! — проскандировала гостья.

     Реакции не последовало.

       — Тилин, — уже отчаянно тихо про­из­нес­ла Зоя, сильнее отводя штору.  

 

      Тилин повернул голову. Его лицо, подернутое легким курёхинским жирком, ничего не вы­ра­жало. В правой руке  Евгений держал полевой бинокль. "Что он такое? спросила се­бя Зоя, и тут же заметила в открытом окне дома под башенкой профиль профессора Во­до­зем­це­ва. "Гм! А говорили, этот деятель науки исчез!!" Охваченная любопытством, Зоя быстро под­бе­жала и схватила бинокль. В ок­не Во­до­земцев, как гусь, вытягивал шею и делал уморительные упражнения перед зеркалом. Про­филь профессора описывал в воз­духе овал, кадык выступал дальше носа. "Толь­ко руками не машет, а то  подумаешь, хочет взлететь". На столике перед Во­до­зем­­це­вым лежала дюжина разноцвет­ных, сое­ди­нен­ных вместе, видимо, склеенных, общих тетрадей...

      — Там у него знаменитые ведерниковские лекции, те самые, записанные в различных вариантах и дополнениях. Теперь ясно, кто оста­вил всех с носом,    произнес Тилин.

      Но с носом остались ЦРУ и ФСБ! при­­хохотнула Зоя.

 

 

Литера: Б

 

     Несколькими месяцами позже опи­санного слу­чая в один из выходных, в суб­боту или воскресенье, восемнадцатого октября два элек­трика станции Т. — недоучившийся юрист и недоучив­шийся физик — разгуливали по барахол­ке. По­купать они ничего не собирались просто восстанавливали посредством моци­она обмен веществ, на­ру­шен­ный вче­­раш­ним кутежом. Мысль о маринованных огурчиках или чем-то ином не приходила им в голову, — они с презрением относились ко всем, кто упо­треблял горячитель­­ное или пиво два дня подряд.

     Итак, эти недоучки, Константин и Юрий, шур­шали желтыми и оранжевыми листьями и разглядывали всевозможные скудости, выставленные на ковриках, газетах, а то и просто на земле. Смотреть не на что эти двое уже со­бирались уходить, и вдруг их привлекло ко­мическое содержимое одного из ковриков. На последнем раз­­мещались: тубус для чертежей, ста­рый, но еще приличный кожаный порт­фель, нагрудный академический знак, два крас­ных дип­лома, — увы, оказалось, с проставленной фамилией, — книжки, ксерокопии кни­жек, логарифмические линейки, курительные труб­ки, раз­роз­ненные части акваланга, пояс альпиниста и тому подобное.

     Внимание Константина привлек похожий на воинский устав томик ДСП (для служебного поль­­зования). Книга предназначалась для работ­ни­ков МВД — КГБ. Константин при­нял­ся ее листать. В томике обнаружились разделы, посвященные фи­зи­ческой подготовке работ­ников органов и при­емам рукопашной схватки. В книгу заглянул и Юрий:

      Ну и приемчики! Хи-хи, ха-ха! Это нужно  понимать! Издевательство, да и только! Удар кулаком по верхней части носа... Удар носком сапога по центру голени спереди... Такое для под­го­то­ви­шек! А на самом деле? Нет указаний на отмобилизование, характер размаха. Для таких ударов нужно усердно готовиться полгода или быть Ильей Муромцем!

 

     — Да! Далеко нам, доходягам, до Ильи Муромца! Мы, небось, тридцать три годочка на печи не лежали, кулебяки не жевали! Бицепсы — во! — Юрий поднял вверх мизинец правой руки, чуть согнул и сделал вид, будто проверяет крепость его мышц — дурашливо сымитировал процедуру с двуглавыми мышцами плеча. — Нет! Нет! Нам подавайте спецприемы, надеж­ные, как маузер, а еще лучше — как калашников! Без от­ра­боток и особых весовых категорий! 

     — Добрые молодцы! Добрые молодцы! Вы и впрямь готовы к труду и обороне! — покачал головой продавец. — Зачем вам приемы? Или про­хода кто не дает?

     — Мы — монтеры на путях. Работа с ночными дежурствами, обычно далеко отсюда. Ино­гда и дрезину не подают! Приходится топать среди ночи на своих двоих. Не на того еще лешего, бывает, не нарвешься! Разлюбезный сто первый километр через перегон от нашей станции. Насельники старые разъехаться не успели, когда власть переменилась. И зачем? Удоб­ная химия — рядом. А нам что делать? Нельзя  всякий раз но­сить ломики.  Мы их и не носим.

      И правильно делаете! Не носите! Пра­вильно, ребята! Вам самим от ломиков и достанется. А приемы? Есть у меня разные приемы... Но откуда я вас знаю! Может, вы заодно и домушники, специально выращенные для работы по форточкам. Или добровольные инспек­то­ры зим­них дач.

     — Нет, мы ребята хорошие. Бывшие студенты. В университете учились. Мани-мани не хватило доучиться.

     — Да ну вас! За академнеуспеваемость, на­вер­ное, выперли или за дела какие...

     — Какие там еще дела! Все фокусы вокруг замдеканов и проректоров, это на них завистники писали анонимки. А незачеты у нас случались лишь по физкультуре и военной ка­фед­ре. Да и то — за неположенную форму одежды...

     — Вещь понятная, везде — одно и то же, да­­же скучно становится, — отозвался продавец. — Вот я вас и проверю. Кто преподал тогда на военной кафедре?

     — Ну, скажем, майор Ростовцев, полковник Котрохов...

      — Личности известные! — отозвался продавец. — А Котрохов гремит еще кос­тями?

       — Заставали на втором курсе. Что потом — не знаем.

       Ничего не скажешь! Почти убедили! По­кажу вам одну вещицу. Вот... торго­вец вздох­нул и выдернул из-под барахла квадратную книж­ку с белой обложкой — без единой опознавательной надписи  — стер пыль и произнес:

     — Раскройте на любом месте в середине и посмотрите, оцените. Чур, не листать!

     Молодцы взяли книжку и сразу попали на иллюстрацию.

       — Вот это да! — воскликнул Константин. — Здесь двенадцатилетний ребенок насмерть поразит Джеймса Бонда!

      — Двенадцатилетний поразит, а вы, глядишь, и — нет. Здесь главное — не сила, а гибкость и быстрота, а ваша пантеристость уже не та. Куда до деток! Вам понадобится повышенная настороженность. А еще лучше — сог­ла­со­ван­ность в действиях, какая требуется парам де­вушек, валящим в грязь тяжелоатлетов. Но книжку лучше закройте. Вот так. Отдайте-ка ее мне. Если надумали покупать — гоните девять­сот.

      — Что-о-о?! — изумились молодцы. — За такую за фитильку?

      — Не надо — не берите! Для другого покупателя цена была бы в двадцать раз больше. Только я не хочу продавать книгу валетам сверх­новорусских. 

      — Тогды — ой! Извини, командир! Подойдем че­рез недельку-другую.  

      — Через недельку меня здесь не будет. Думайте сейчас.

      Молодцы принялись шептаться, и, пошеп­тав­шись, возгласили:

      — А за семьсот сорок?

      Именно эти сорок и убедили продавца:

      — Ну как с вами быть! Берите за семьсот! Уступаю бывшим универсантам. По­собие никому не давать и не копировать! Вы просекаете вариант с ко­пиями этой книги?

     — Сами понимаем, мы не идиоты, себе же повредим, — возгласил Константин.

 

     И вот подпольная книга — в руках покупателей. Константин и Юрий зашуршали лимонными и багряными осенними листьями, а заодно — украдкой — и страницами книги. До закрытия барахолки еще не скоро... Вдруг обыденность этого места нарушилась: мимо крайних рядов медленно и важно покатил, слов­­но поплыл, каретоподобный черный автомобиль. Всякий све­дущий человек узнал бы современный английский катафалк, но находив­ши­еся на базаре, конечно, узрели хорошо сохранившуюся антиквар­ную машину или писк моды на рет­ро. Кое-кто даже залюбовался этой равномерно двигающейся ритуальной тачкой. Черный авто­мобиль продол­жал цар­ственно ид­ти, несмотря на свистки милиционера. На почтенном расстоянии от катафалка, вслед ему, ехал светло-серый "Запоро­жец". "Запорожец" притормозил, его дверца при­открылась и показавшаяся из-за нее крупногабаритная голова что-то сказала милиционеру. Милиционер перестал свис­теть и, похоже, ус­по­ко­ил­ся. А между тем автомобиль-катафалк подъ­ехал к коврику нашего торговца, недавно получившего семьсот рублей. Катафалк остано­вил­ся. Из него вышел высокий человек, похожий на стриженого Шопена. Это был Косидовский.

 

      — Хэлло, Аркадий! — медленно произнес он. — Как нынче торговля?

       — Неплохо, Паша.

       — Неплохо? Слышал, наверное, четыре удачных минуты на вульгарной фондовой бирже или в черном казино и можно ску­пить две тысячи таких базаров.

      — Базары в сумку не поместятся! Ты многое скупил, а охрана твоя в "За­порожце" ездит.

      А не напекло тебе голову осеннее солн­це? — заметил Косидовский, — разве тарахтение у этого малыша услышал?

       — И правда! — дошло до Аркадия. — Радиатор будто бы не воздушный... Любишь ты, Па­ша, маскарады!                                      

       — Маскарады любят все. Например, кое-кто видел профессора Водоземцева при парике и кастровской бороде. Ты же знал эту персону. Зачем ему понадобилось захватывать кафедраль­ные бумаги и ведерниковские записи?

       — Особенно его и не знал, обычно встречал­ся мельком, заседания кафедры были для меня не обязательны. Я вёл занятия как часовик и только половину семестра. Шум возник позже. Вна­чале радио, телевидение, газеты две недели перетирали одну и ту же новость: "Откры-тие во вре-мя лек-ци-и". Потом все вдруг затихло, и автор открытия затих, но уже навсегда.

      — Всё правильно. Прямо на лекции и на­шло вдохновение на великого Ведерникова. И что стран­но — в присутствии самодеятельного телеоператора. Правда, не все студенты  более или менее поняли и грамотно записали новые идеи. А Ведерников себя в тот же день пло­хо почувствовал и к вечеру уже ничего не соображал — пытались скрыть этот факт... Но записи, в том числе магнитные, должны сохраниться. Не конфисковал же этот Водоземцев всё.

 

      — Поздно ты проснулся, Паша! — заметил Аркадий. — Водоземцев не допускал к экзаменам тех, кто не сдал ему конспекты Ведерникова. Факультетские чины целый месяц не признавали сенсацию. Думали — утка. Вот Водоземцев под усмешки коллег и собрал по своему делу всё, что сумел! А лишние или плохие записи уничтожил! Над ним вся кафедра смеялась! Думали, тронулся человек! А он тронулся, но куда-то совсем в другую сторону! 

  

 

 

 

 

Литера: В

 

      Фефёлов постоянно чувствовал за собой тонкий нос спецслужб: сначала КГБ, потом ФСБ... Он считал, великое ЧК — ОГПУ и сейчас существует где-то в годах бури и натиска (а то и в граде божьем, надмирии, либо для кого-то в ином священном месте), тянет длинные могучие руки оттуда, управляет своим мелким и непутевым филиалом — ФСБ.

     Сталкиваться с органами лицом к лицу Фефелову приходилось не часто, да, собственно, почти не приходилось. Однажды, сидя на проф­союзном собрании, Игорь Леонидович Фефелов (тогда еще просто Игорь) по незначительному поводу ляпнул: "Ле­нин-то подох, а Керенский до сих пор здрав­ствует!" Произнес он это негромко, в задних рядах, но не про­шло двух дней,и Фефелова вызвали в спец­от­дел. Крутили мозги два с половиной часа. Отставной май­ор иногда  терял нить рассуждения, отвлекался на другие дела, звонки, но Фефелова держал словно на привязи. Ох, не помнит Фефелов, как ему удалось оттуда вырваться!

      В другой раз Игорь Леонидович, стоял на же­лезнодорожной платформе, дожидаясь эле­к­трич­ки, — следить за расписанием он не любил и поэтому часто проводил время таким образом. От нечего делать Фефелов решил зарядить фотоаппарат. Вставил кассету и два раза щелкнул, нацелив видоискатель на про­во­лоч­ные висюльки над железнодорожными пу­тями. В любом случае надо промотать первые засвечен­ные кадры... Когда прицеливался, услышал чей-то рез­кий окрик, но не обратил на него внимания, решив, что кричит пьяный.

      Прошло несколько спокойных  минут, почти незаметно подошла электричка. Здесь Фефелова схватили люди в форме железнодорож­­­­ни­ков и прямо в вагоне довезли до линейного уп­рав­ле­ния ФСБ.

     Других странностей вроде бы не было, если не считать... Ан, нет!  Еще в годы буро-ма­ли­но­вые и золотые в кулуарах семинара Бориса Стру­гацкого  некий диссидент-поэт ни с того ни с сего пред­ло­жил ему, Фефелову, завтра с утра по­рань­­ше направиться к Михаилу Дудину, просто так поболтать о том, о сем. Дело простое, но полезное. А дабы все прошло хорошо, путем и тип-топ, прямо сейчас нужно перейти Литейный про­спект и зайти на огонек в большое красивое здание. "Так ночь на дворе!" изумился Фефелов. "Хо-хо! Ночь! У-ля-ля! Еще вечер не кончился!" парировал диссидент. Да-а! Уже тогда Фефелов невзлюбил сетевой маркетинг и с полунамека понял, что это такое.    

     А еще? Без других  случаев как будто обош­лось... Ах, нет! Вспомнил Фефелов эпоху Гор­бачева и многочисленные ходившие по рукам воззвания, ко­то­рые он, Фефелов полоумно под­махивал и, мало того, давал свои координаты.

 

                   Товарищ, верь! Взойдет она,

                   Так называемая гласность,

                   И вот тогда госбезопасность

                   Запомнит наши имена!

 

 

       А еще раньше, этот "Клуб-81"? Очень любо­пытная штучка! Го­во­рить о ней лень.

       А потом? Холодный лес, палатки, партизаны — резервисты с офицерскими знаками различия, но в бесформенном солдатском хэбэ и в шинелях из наспех обработанного некрашеного сукна. Зашел Фефелов в рабочую палатку проверить для чего-то наличность военного имущества, а там сидит посторонний партизан и блескает подозрительными стеклянистыми глазами, тихо разговаривает с одетым в рваную партизанскую форму доцентом Голопеховым. А зря, зря сунулся туда Игорь Леонидович! Ему пришлось беседовать следующим. И о чем только не пришлось беседовать! Вернулся Фефелов с военных сборов, не успел прийти в себя, и его опять призвали и отправили в Сибирь, про­верить на себе тонкость серой шинели и кре­пость пятидесятиградусного мороза. Партизанам, в отличие от прочих военных, тулупы не полагались, зато настойчиво предлагались бэ­ушные заражен­ные агрессивным ногтевым гриб­ком яловые сапоги. 

      Многое что можно вспомнить... А эти пре­да­те­ли-гетеродины в советских корот­ковол­но­вых приемниках! СССР единственная в мире страна, которая выпускала эти приемники в таких ог­ром­ных количествах. А для чего? А всё для того! Для того! Не для чего иного. Ведь не для про­слу­шивания вражеских голосов. Ина­че, зачем бы понадобилось эти голоса по­том глу­шить!

 

                Здравствуй, русское поле!

                Я твой тонкий колосок —

                                    американский  голосок.

         

      Периоды эфэсбэшного затишья сменялись пе­­риодами пристального внимания. Внимание про­­­являлось, как обвал: вдруг в телефоне возникал  "мотающий" призвук, на проти­во­по­лож­ных кон­­цах провода в бытовых АОНах не определялся фе­феловский теле­фон­ный номер, в доме обнаруживались следы пребывания посторонних, пись­ма и бандероли — доходили вскрытыми. Вот и теперь с появлением всех этих прелестей в вечно пустующую сосед­нюю квартиру вселили двух фи­лероподобных субъ­ектов-квар­­­ти­ран­­тов. Раз­­мыш­­­ляя об этом, Фефелов услышал стук, идущий от окна, — перед окном моталась толстая веревка. "Кто-то хулиганит" — подумал Игорь Леонидович, но про­шло ми­нут семь, а веревка продолжала мотаться и бить по окну. Не выдержав, Фефелов выбежал на улицу и глянул на верхние этажи дома. Где-то на уров­не двенадцатого этажа на сиденье, прикреплен­ном к двум веревкам, сидел верхолаз и заделывал мас­терком межпанельные щели. Вернувшись, Фе­фелов на всякий пожарный задернул што­ры и подумал о том, что за неделю до появления верхолаза он заменил дверь и вставил замок с небольшим секретом. Даже по­до­бравший ключ не смог бы этот замок открыть. А ведь как раз сегодня Фефелова и не должно быть дома! Шарканье за стеной прекратилось. Почуяв необычный сквозняк, Фе­фелов вышел на кухню и обомлел: прямо в окно, почему-то настежь распахнутое, входил человек.  Этот вер­холаз вначале улыбался сам себе, а потом принялся хохотать во всю глотку, словно неожиданно застигнутая в подъезде нескромная баба. Показав, не снимая рукавицы, кулак, он скрыл­ся. Лицо его почудилось Игорю Леонидовичу до боли знакомым... Через час Фефелов отправился на улицу, ос­мотрел стены. И сразу увидел нелепость: полоски нового раствора бы­ли про­ложены от последнего этажа и на уровне этажа Фефелова обрывались. Обработав полосы на эта­­же Фефелова, верхолазы немедленно бросили работу.

      На следующий день верхолазы, конечно же, не появились. А ведь они никогда не работают по  единичным заявкам! Они заделывают сразу все щели дома, а сначала появляются на соседних домах! Кунштюк подобный  Игорь Ле­о­нидович зрил впервые! Да и месяц не тот. Щели на стенах обычно заделывают летом, а не с приходом легких морозцев.     

                               

 

      Фефелов часто повторял одни и те же фразы. Он не сумасшедший и у спецслужб он подозрений не вызывает, а на муш­­ке или, вернее, на кончике пера его держат для дополнительной  возможности строчить в Москву отчеты, ставить галочки, получать зар­плату и иметь нужные штаты. А самое скверное: этим следящим людям, на­­до докладывать по команде о принятых неофициально-адми­ни­стра­тив­­­ных ме­рах. Вот они тайно эти меры и принимают, принимают... Лучше бы, как в эпоху Ягоды и Ежо­ва, рубили, резали, стреляли, души­ли, тра­вили, а не тянули эту мерз­кую волынку... "Вон они, — ныл Фефелов, денежки пересчитывают, рыла в коньяке мочат, а я карьеры лишился, на "ис­пра­ви­тель­ных" военных сборах почки отморозил, дру­зей за границей потерял. Все письма туда — изы­ма­ют, в дело подшивают, невинные тексты по своему интер­пре­тируют... А кто за это ответит? В поисках "вещдоков" они каждые полгода у меня в доме роются. За это кто заплатит?"

 

 

      Руку, тянущуюся откуда-то из приснопамятных годов, Фефелов на себе чувствовал. Стоило только Игорю Леонидовичу чуть-чуть подняться по общественной лестнице, — тут же выявлялись обстоятельства совершен­но посторонние, из этих-то обстоятельств высовывалась незримая волосатая лапа и низвергала Фефелова в пропасть — приходилось начинать все с нуля. А ему надоело карабкаться! Сколько можно! Сколь­ко мож­но ощущать слухом и порами кожи, дер­жа телефонную трубку,  как где-то далеко среди страш­­ного переплетения телефонных проводов, опуты­ва­ющих пространство и время, в некоем нигде крутится бобина с нестандартной магнитной лен­той и записывает, записывает, записывает?!.. Сколько этих валяющихся в гря­зи лент ему приходилось встречать у круг­лых шест­над­ца­ти­эта­жек...

      А где-то есть и его здание — там, вне  зраваого смысла и логики, наполненное людь­ми с блёскающими стеклянистыми глазами.

      А где-то есть и другие здания, прямоугольные, где дамы средних лет потряхивают головами и держат почтовые конверты над тоненькими струйками пара, а то и вовсе не держат, а просто меняют позиции лазерного сканера, и — здания третьи, где пахнет канцелярией, туалетом, жареными мозгами и кучей фефеловских трупов, засушенными фефеловскими жизнями, истыканными высокочастотными, высоковольтны­ми иголка­ми  фе­фе­ловскими душами.

 

      "Все! Баста! решил Игорь Леонидович Фе­­­фелов. Буду шпионом или анти­го­су­дар­ствен­ни­ком на самом деле!" 

                                     

     Фефелов призадумался, и вдруг ему предста­­вилось, он держит левую руку с растопыренными пальцами в не совсем определенной жидкой жирной среде — не то в сусле, не то в прованском масле. Мысленно продержав ее там пару минут, он выставил пальцы вытянутой  руки перед собой и принялся осторожно ощупывать воздух. Превратившись в автономное существо, рука дернулась, вслед за рукой дернулся и Фефелов. Пройдя несколько шагов, он схватил ни­когда не читаемую толстую рекламную газету. Затем взял шило и, поманеврировав им, воткнул в обрез газеты между листами. Нужный разворот открыт. Да­лее оставалось зажмуриться и наугад проткнуть один из рекламных блоков.

      Но шило проткнуло не рекламу. Фефелов ус­тавился в объявление:

             

Требуется  работник службы безопасности.

Опыт не обязателен...

 

      Ну и? Пусть не каждый день, но на про­тя­жении четырех лет Фефелов уже тренировал­ся в проделывании похожих экстра­мани­пу­ля­ций. Пусть хотя бы раз они не будут забавой.

 

 

 

Литера:  В 2

   

     Через несколько часов Игорь Леонидович Фефелов уже находился в солидном офи­се и заполнял многочисленные разделы анкеты-теста.

     Рубрики в этой анкете были престранные, а реагировал на них Фефелов еще более стран­но.

      В графах Тонкость обоняния, Мнительность, Подозрительность Фефелов поставил себе по 10 очков из десяти возможных.

     В другом разделе Фефелову предлагали ответить на вопрос:

     "Кто вам более нравится: высокие блондинки или маленькие брюнетки?"

      Фефелов-то попадал в категорию людей извращенных и как раз предпочитал высоких блон­динок, но умудренность подсказала, Иго­­­рю Ле­­они­до­вичу верный ответ: "Маленькие брю­нет­ки". Его Фефелов и выбрал.       

     Из геометрических фигур Фефелов, конечно же, избрал не круг и не квадрат, а трапецию.

     На очередной странице предлагалось нарисовать животное и назвать его. Игорь Леонидович думал не более двух секунд и изобразил двух­голового козерога. Одна из голов козерога располагалась на том месте, где по логике вещей должен быть зад. Название "Курлабай" Фефелов поставил не под рисунком, а расположил тавром прямо на шкуре зверя.. 

                                                     

      Проходить новые туры отбора не понадобилось. Уже до теста допускали не всех. На сей раз Игорю Леонидовичу повезло: уже через десять дней он сидел в кабинете Павла Косидовского.        

      Перед заходом в кабинет Игоря Леонидовича обыскали и заставили поставить подписи под семью или восемью бумагами. Суть объемистых текстов перед подписями сво­ди­лась к призывам не разглашать то-то, не способствовать тому-то, постоянно информировать о том-то. Фе­фе­лову было лень читать всю эту галиматью, он пробежал напечатанное одним взглядом. При этом под фра­зами "С документом ознакомлен, вопросов и возражений по нему не имею" неизменно рас­пи­сы­вал­ся.

      

 

 

Литера: В 3

 

 

     — Хо-го-го! — ржал Косидовский, когда до него дошел лепет Фефелова о Лубянке и Большом доме. — Хо-го-го! Да кто тебе брякнул, что ГБ на Лубянке?

     — А где же она?

     — Хгу-гу-гу! Треть Ея в Сенате, а две трети — в Синоде!

     Фефелов поделился с Косидовским только об­­щи­ми мнениями, но, конечно же, не сообщил о слежке за собой...  

            

      Итак, Фефелову предстоял главный тест пер­­­­­вое задание.

      Необходимо нейтрализовать агента сторонней фирмы. Дейст­вовать пришлось экстренно, сразу после по­­­лучения инструкций от медведеподобного го­­с­­по­дина в цивильной куртке с зелеными петлич­ками. Господин и не подумал представиться, хотя бы ради приличия. "Откуда берется такой материал? размышлял Фефелов, гля­дя на медведеподобца. — Возможно, это какой-то ценный незаслуженно уволенный государст­вом кадр. Не бандит". 

     

     Игорь Леонидович приступил к выполнению задания, а перед тем  успел выяснить важные детали. Непонятно. Необычно и удивительно, но на части стан­­ций петербургского метро до сих пор сохранялись колонны с ажурными решетками, при­­чем вне поля обозрения телекамер. Фефелову раньше не приходило в голову, что за этими решетками иногда су­ществуют пустые ниши, которых легко коснуться ру­кой или разместить там бомбу. А просунуть туда можно и  другое. Сам бог велел там устраивать укры­ви­ща.

 

     Бродя между колоннами в указанный ему час, Фефелов еще раз удостоверился: за арками, на посадочной площадке временами бы­вает совершенно безлюдно. Но это удобство для того другого, кого надо выследить, а вовсе не для Фефелова. Безлюдное пространство полностью просматривалось. Наверняка обнаружили бы вы­су­нувшуюся из-за колонны голову на­блю­дателя... А требовалось наблюдать, и не одним глазом, а как следует.

     Фефелов отошел метров на шесть от колон­ны с нужной решеткой, повернулся к ней спиной, небрежно прислонился плечом к дру­гой колонне и надел купленные на улице Шка­пина оч­ки. Обычные очки на первый взгляд, но они пре­красно заменяли зеркало заднего ви­да, и да­же были лучше последнего, поскольку в каждом из их заушников помещалось по опто­элек­трон­ному перископу.

     Фефелов развернул для проформы де­тек­тив­ную книжонку и вскоре ясно различил в эк­ра­нах очков: к нужной колонне подошла дама в го­лу­бо­ва­­той куртке и, осмотрев обе стороны по­са­доч­ной площадки, что-то быстро сунула за ре­шет­ку. Точно уловить, в которую часть по­лос­ти был помещен предмет, не удалось и Фе­фе­лов по­на­де­ялся на свою ин­ту­и­цию. Да­ма быст­ро ото­шла. Осторожно выг­ля­нув из-за дру­го­го уг­ла ко­лон­ны, он вполне удо­сто­ве­рил­ся: да­ма в голубом на­правляется в сторону эс­ка­ла­тора. Подойдя к тайнику, Игорь Леонидович мо­мен­таль­но без вся­ких проб вы­та­щил из-за решетки ко­ро­боч­ку и тут же подменил ее по­хо­жим футляром с дис­ке­той.             

 
Литера: G

 

     Тетрас Рейнсборгс считался неизвестно кем, вернее, трудно сказать кем. Правда, он никогда не являлся агентом Интеллидженс сервис и тому по­доб­ных служб, а имел дело со многими довольно интересными конторами, не от­ме­чен­ны­ми ни в какой прессе, но более работал то на некую фру Пиццендорф в Берне, то на никому не ведомый синдикат в Амстердаме, называемый "Контраст СИ". Если выникогда не слышали о таком названии, то лучше и о нем и не знать. Мень­­ше будет хлопот.

      Предпочтения Рейнсборгса оставались явны: "Луч­­­ше работать не на государства, а на тех, кто незри­мо держит президентов и премьеров за глотку; на тех, кто на самом деле объявляет войну и мир, кто прикидывается будто оце­ни­вает художественные холсты, развлекается на ипподро­­мах, а на самом деле отжимает этот мир, лимонной долькой". Невзирая на большой опыт, Тет­­­расу приходилось пери­одически садиться в калошу, а то и прямо в лужу, и не в только пе­ре­носном смысле, но обычно — когда дело уже сделано, а лыжи смазаны и навострены. Убе­гать можно и в несколько подмоченном виде. 

     Так, очень глупая история произошла с ним на проспекте Вавилова в Москве. Тетрас проводил время в кафе, рядом с условленным местом. Когда выходил, бросил взгляд за низкую стеклянную перегородку. А там — большая газовая плита, блестящие котлы, кол­па­ки поваров, а сбоку на кафель­ной стене ог­ром­ная и не­гра­мот­ная кро­ва­во-красная над­пись:

 

СОУСА

 

      Рейнсборгс вытаращил глаза, лицо его вздрог­нуло от напряжения, и он неожиданно для себя громко и испуганно спросил окружающих:

 

          Соýса... Что такое соýса?

 

      Ему вежливо объяснили, но в углу Тетрас  заметил пристально смотрящего на него не совсем обычного господина, штатская одежда ко­то­рого явно была реквизитом.

 

      Сейчас Рейнсборгс пребывал в состоянии  край­ней ­до­са­ды. Раздражение усиливал до­но­сящийся из коридора резкий нахичеванский, во всяком случае, отнюдь не романский говорок.

      Полученная дискета оказалась туфтой. На экране ноутбука — название пригородного поселка, туристскую карту его окрестностей... Сколько раз мимо него при­ходилось про­езжать, отправляясь на пикники! А зачем эти пикники сейчас!                   

      — Стулбс! Стулбс! — гневно давил Тетрас правым кулаком себе на лоб.

      Эта самокритика нисколько не озаряла. Но как быть? И вдруг в голове Тетраса мелькнула новая мысль. А кто за мной следит? И кому, кроме меня, надо? Эти русские свиньи лет пятнадцать спят и храпят! Тетрас тут же набрал на труб­­ке номер. Донельзя смущенный голос ответил извинениями за путаницу и пред­ло­же­ни­ем передать всё через час шифром по электронной почте. "А почему бы нет!" — подумал Тетрас, согласился и, отключив те­лефон, начал по-ла­тыш­­ски мурлыкать давно забытый шлягер, на­зы­ваемый по-русски "Си­ний лён":

      — О-вай! О-вай! — и что-то такое далее на тот же мотив и в том же духе. А, глотнув неразведенного драгоценного рома из заветной чер­­ной фляжки, перешел на язык и стиль вражеской державы:

 

      — Лабусы! Лабусы! Светлого мая привет…

          

      Но электронной почты Тетрас так и не дождался: через шесть минут в номер довольно-та­ки провинциальной гостиницы "Советская" вор­вались четверо с пистолетами и защелкнули на его руках наручники. 

     Лабусы, синий лён, синее небо, синие глаза скандинавских прелестниц исчезли надолго: лю­безно подсунутая Фефеловым дискета пред­наз­на­­чалась не для пикников. В самом конце одно­го из ее файлов скрывались данные о капонирах военного аэродрома и подземных ангарах для тяжелых бомбардировщиков.

 

 

 

 

 

 

Литера:  Д

 

             А под вязами  было прохладно,

             слабый ветер трепал синий подол...

             . . . . . . .  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 

 

       "Это мы уже проходили,  — сказал Тилин, — знаем, синий платочек давно выцвел", — и отбросил книжонку с глянцево-радужной облож­кой.

      В это время раздался телефонный звонок.

      — Пушкин слушает, — произнес Тилин, сняв трубку.   

      — На проводе Дантес.

      — Не надо. Я сам такой.

      — Кое о чем таки узнала, — донесся до Евгения тот же голос. — У них тогда за месяц до Но­вого года отчислилось трое. Одну я более или менее знала: некто Вера Дмитриева. Сло­мала на баскетболе ногу, месяц пролежала, два месяца про­гуляла, а затем решила забрать документы. Та­кая вся из себя. Нехорошо срослось, а, вернее, в голове не сварилось: стало стыдно появляться в людных местах на костылях.

        Вот как. Я так и думал, не всё чисто. Раз­говоры о мертвых душах — для отвода глаз. Не такие они и мертвые. А успела эта Дмитри­ева записать нужное?

       — На лекции она уже не ходила, но ей записывали на пленку и делали ксерокопии. Она всем этим пренебрегла, но записи сохранила. Ма­териалы у нее.

      — И можно попросить?

      — Не так всё просто. Она уже наслушалась историй с Ведерниковым и Водоземцевым, из добросердечия свои реликвии не отдаст. А в лап­­шу о студентах, ликвидирующих академические хвосты или тому подобное, не поверит.

      — Так что ей надо?

      — Ну, ты, брат Пушкин, даешь! Если б я знала, то и вопросов бы не было.

      — Ясно, не денег.

      — Понятное дело! Только девочка скучает. Это не секрет.

      — Ей больше подходит: три недели в Европе или дамское развлечение?

      — Не уверена, но, скорее всего, и то, и другое сразу.

      — Так не будем мы ей обеспечивать медовый месяц в Европе! Она совсем до ручки до­шла! Эта Вера Дмитриева очень страшная?

       Не то слово. Непроницаемая. Пресная. Ли­­цо каменная маска. Ни одной морщинки. Красивая, но не миловидная. Новый антиквариат. Топ­-­модель из девятнадцатого века. Таких теперь не любят, не понимают, не признают. Физиономия, действительно, словно утю­гом проглажена. Фарфоровость необъяснимая. Кукол еще лю­бят. Эта — не кукла. Миниатюра. Правда, сильно увеличенная.

 

       — Вас понял, — произнес Евгений. А если поменять внешность?

       — Не выйдет! Цвет волос менять не будет. Здесь у нее — принцип! А прическа — куда ей еще! И так на себе носит то раковины и ласточкины гнезда, то назло всем — вавилонские башни. А распустить волосы не захочет. Скорее, насмерть закусает.

      — Высокоморальна?

      — Более чем. А спеси еще больше. Не забыл об эпизоде с костылями?

      — А намного эта миниатюра увеличена?

      — До одного метра девяносто одного сантиметра, но всё точено...

     — Аллах акбар! Это зацепка! — довольно вос­кликнул Тилин. — Я хорошо знаю одного аспиранта из Каира. В нем — метр девяносто пять. А чопорность — как раз то, что нужно му­сульманину. Насмотрелся на белых женщин, теперь землячек не хочет и знать... Этот египтянин — архитектор, а, значит, лучший гид по европейским досто­примечательностям из всех воз­можных.

   
              
Литера:  Е

             

       Константин и Юрий вышли на про­се­лоч­ную дорогу. Под ободранной лиственницей гладкий благообразный тип менял колесо у домика-при­цепа, сочлененного с видавшим виды белым уазиком. Окна домика "Ком­би", были зарешечены, задернуты занавесками.

     — Ребята, не могли бы вы мне помочь? — обратился к ним гладкий.

     Юрий открыл рот, хотел сказать нечто пренебрежительное, но Константин толкнул напар­ника локтем в бок и произнес:

      — С удовольствием!

      Еще издали его повлекло к этому человеку. Подействовали детсадовские воспоминания или токи боковой линии. Очень уж напоминал в этот момент водитель уазика фокусника, иллюзиониста, кого-то из категории необычных, редко встре­чающихся людей. И почувствовал Константин, эта встреча неспроста. А Юрий давно уже привык полагаться на интуицию дру­га.

     "На кого все-таки похож этот господин? — думал Константин, приподнимая березовой вагой покосившийся край прицепа. — Чуть не Гудвин из Изумрудного города — волшебник страны Оз..." Но вслух спросил:

      — Вы, случайно, не в институте имени Стек­лова работаете?

      — Нет, я давно не математик, — ответил человек, и не попытавшись пред­ста­виться. — А чем занимаетесь вы двое? У вас, должно быть, какое-то общее дело?

      — Дело-то у нас общее, да не наше, — иронически заметил Юрий. — До бизнеса мы еще не доросли.

      — А что же вам мешает им заняться?  Если есть желание, давайте поспособствую, — пух­лый человек закрутил гайки и начал протирать руки ветошью. Только вначале вы мне долж­ны помочь еще раз. Если сможете. Работа нехитрая и года на полтора-два. Во-первых, мне нужны ассистенты для небольших опытов...

      Юрий еще раз критически оглядел авто и прицеп.

      Водитель тыльной стороной одной руки мед­ленно погладил себе животик и такой же стороной другой руки — лысину:

      — А вы считаете, я по глухим местам должен разъезжать на кадиллаке или макаробере? Вы совсем за идиота меня принимаете? Я — прежде ученый, а потом всё остальное. А вы... — тон говорившего резко изменился, в глазах появилась усмешливость. — Да, вижу обоих насквозь. Еще не бандиты, но легко могли бы ими стать. Вернее, вполне могли бы стать полубандитами. Увы, такие мне и нужны. Сдержанные люди без традиций и блатных привычек. Остальное освоите. Давайте знакомиться по-настоящему...

      После этой тирады Юрий открыл рот, кепка его сползла на глаза, и он в самом деле стал похож на типичного провинциального уркагана. Произнесенные толстячком фразы стали прояв­лять­ся, становиться зримыми.         

     Водитель повторно протер руку ветошью и протянул друзьям:

      — Давайте знакомиться: Виктор Федорович Водоземцев.

 

 

Литера: каф...

 

      Мухаммад существовал в действительнос­ти (хи-хи!), но Ал­­лаха ни капельки нет, — громоглас­но заявил Кадир.

     — А соплеменники тебя не зарежут за такие слова? — поинтересовалась Вера.

        Кого-то — может быть. А меня — нет.

        Что за избранность такая?

      — У меня отец верующий, мать верующая, все родственники религиозные фанатики. Но мне они позволяют говорить всё.

         Почему?

     — Мой дед, Илаил, был великий святой, от­шельник. За два года до смерти при стечении тысячи правоверных он положил мне, малолетнему младенцу, руку на голову и изрек: "Кади пойдет своей дорогой! Не мешайте ему!"

       — ...

       — Аллах — свидетель! — улыбнулся Кадир. — Поэтому я оказался не в медресе, учился в Риме и Москве. А здесь, сама в курсе, — аспирант. 

      В присутствии высокорослого египтянина Ве­ра не чувствовала себя скромницей. "Это всё прошлые комплексы, отжившие комплексы из-за мужчин-ко­ро­ты­шек, — думала она. — Но какая штучка этот араб? Знаем мы ваши повадки. Рахат-лу­кум и всё такое. А потом ни с того ни с сего ря­дом окажется нильский крокодил".

      — Встречала я разных арабов, — заявила она вслух. — Коран вроде бы запрещает употреблять спиртное, а они напиваются до посинения, а потом лежат в придорожном кювете. Сама наблюдала: милиционеры вытаскивали такого правоверного из канавы и ругались, рассматривая его документы.

 

 

      А мне нашилюбители канав не попадались. А если тот нечестивый и не араб был? Но пьяницы везде есть.                    

      "Не похожа Вера на женщин, которые днем и ночью прорываются с улицы в интерклуб и консульства", — думал Кадир, но не нравится мне чем-то она, не нравится... Не слишком ли длинная? Вроде бы нет. Такая белая лучше будет смотреться в любой арабском государстве, сможет вести себя и так и сяк — никто не посмеет при­ставать с нравоучениями. То же с одеждой — издали будет отличаться от местных, свои мер­ки к ней никто не приложит". И все-таки  в чем дело заключалось — не догададывался Кадир, не мог понять того, что его смущало.

     Ты хочешь меня пощупать? вдруг спросила, о чем-то догадавшись, Вера. — Пощупай меня, пощупай, а, вернее, мою правую ногу... Она у меня неживая.

 

      — Ну, проверил? А теперь я со спокойным сердцем включаю сидишник... Будешь со мной танцевать?

      — Нет! Не буду! — ответил египтянин. — Как говорят в ваших городах, я выше этого.                    

      — Теперь, Кадя, ты понял. Идти своим путем ты вовсе не умеешь?

      — Вполне! Как говорят в ваших городах, до меня дошло. Аллах свидетель, повторил сен­тенцию Кадир, но уже не так иронически.

            

      Раздался телефонный звонок.

      — Да! — начала Вера. — Ни с места, — продол­жи­ла она, отвечая голосу. — Хорошо, — закончила она. Потом произнесла, повесив трубку:

     — Сюда идет Ксения. Вместе с некоим ху­дож­ником Тилиным и его ученицей, Далидой.

     Да-а? Евгения Тилина я знаю гораздо лучше, чем эту Ксению, — начал Кадир. — Перес­сорился со своей Зоей и водит новую компанию. Пусть идут, — забывчивый египтянин наконец-то достал из черного чемоданчика бутыл­ку "Наполеона".

     До него так и не дошло, почему он это не сделал сразу. Подобные причастия он обычно тор­жест­венно демонстрировал после приветствий... "Ах!" — представился ему последний неудачный визит тоже к одной высокорослой девушке, когда этот номер не сработал. "Почему?" — он так и не вспомнил, почему. Та высокорослая сразу стала собираться по каким-то делам, силь­но испугавшись двух заявившихся к ней арабов. Мгно­­венно потеряла весь пыл, проявленный на тан­цульке. Но получилось, будто бы испугалась она не иностранцев, а выставленной на стол стеклян­ной армады... "В чем дело?" — тер тогда себе висок Кадир и ничего не соображал.

        

      "И все-таки пьют или не пьют мусульмане? — вот вопрос, на который еще никто толком не ответил", — думала в этот момент Вера.

    

     А египтянин уже начал представлять острый жесткий взгляд своей недавней знакомой Ксении и усмешку на физиономии Тилина. Ловить с выдуманным поличным не будут, но если ус­тро­ят прессинг? Не отвертеться. Вот уж будет не отвертеться. Шайтан куда-то впутывает.  

    Не выдержав накала страстей, каирец расто­пырил пятерню и неожиданно опять схватил Ве­ру за обтянутую лосиной ногу. На этот раз он взял гораздо ниже. Нога у Веры оказалась жи­вой и настоящей.

 

 

 

 

Литера: ε

(э’псилон)

 

     Огромный актовый зал пропах старым на­гре­­­тым деревом. Пилястры у сцены. Лампы-све­чи в бронзовых подсвечниках. Скрипящие кресла с откидными сиденьями. Сухой звук раз­­говоров, вкрадчивых разговоров без гула, базарного лая и резких призвуков.

 

     — Говорят, охватил верхи...

                  

     — Организовал эзотерические общества...

                  

     — Э нет! Только основал свою академию. А разные астрологи да парапсихологи пытались его привлечь. Отшил их.

                            

      — Больше для вида.

                     

      — А толку? — не расслышав последней реплики, вмешался в разговор новый собеседник. — Эти многочисленные маги, если не Водоземцева цитируют, так — доступные работы Ведерникова. На первооснователя молятся.

 

      — Было бы на кого...    

                   

      — А знаете, и без молитв там крутятся боль­шие деньги. Откуда-то взялись объ­еди­не­ния Те Де Те Пе, "Клуб эС эН Ка", университет Тибета, институт неспектрологии, а фир­мы, фир­мы, конторы... Откуда всё наросло?

 

      — Картонное это. Картонное... Зачем вы так на этом заостряетесь?

                   

      — А знаете, как поддержал новые проекты академик РАН Коробочкин?

                      

      — А губернатор? А экстрасенс Муркатин?

                       

      — Да что вы, в самом деле? Опять экстрасенсов сюда вплетаете? Они — сами по себе и минимум отношения... Лишь бы обосновать свою заумь. Любого набора слов достаточно...

                      

      — Вот-вот. Академик-то Коробочкин перепугался, оглобли назад повернул...

                       

      — А газеты читали? Видели там заголовки?

                      

      — Ну и?

                       

     — У меня с собой одна газета... Так. Про­сти­те, заголовков уже нет... Зато есть диалог. Вот полюбуйтесь! Четко и ясно напечатано:

 

      Вопрос: "Можно ли переделать атомную суб­­ма­рину в космический корабль?"

      Ответ: "Можно. И очень быстро!" Есть конструкция космических весел.      

         

      — Ха-ха-ха! Вот чушь! — донесся до беседующих голос важной дамы из третьего ряда.

         

      — А вот глядите дальше — не обратил на голос внимания владелец статьи:

             

     Грубая модель космических весел: два симметричных молота. Молоты вращаются. Длина их ручек меняется.

                 

       — А ниже: 

 

      Усложненная модель: возвратное движение газа в системе холодильник-нагреватель...

 

     Усложненно-упрощенная модель: ионная...

             

     Дальше была еще модель. Квантовая. Свя­зана с колебанием атомов в молекулярных решетках. Вот она, подлинная теория Ведер­ни­ко­ва!                                                            

     — Постойте! Это куда же вы такую ценную газету израсходовали?

            

      В соседнем ряду сзади раздался иронический голос:

      Нет ничего универсальнее  теории Ведерникова.... И тухлую селедкув нее, а после тухлой селедки — и нечто диарейное...         

                     

     На сцене появился Водоземцев. Разговоры смол­к­ли. Кафедру Водоземцев оставил втуне:

 

      — Рад приветствовать эту аудиторию. Я ви­жу, случайных людей здесь нет. Наверное, обой­демся без введений в синергетику? Как вы считаете?

     — Обойдемся, — раздались нестройные голоса.

     А раз так, то упомянем главное: связь прин­­ципа Дина с принципами решетки Ведерникова. Это всем понятно. Не перейдем ли сразу к вопро­сам?

      Поднялся щуплый сухой человек с длинной узенькой бородкой:

      — На практике осуществлению названных вами принципов помешает инерция... — раздался его картавый голос.

      Что значит, инерция? уверенно принял­ся отвечать Водоземцев. Каждый день вы по инерции надеваете пиджак. Вы, почти не глядя, по инерции засовываете руки в рукава. А если рукава вашего пиджака зашил шутник? Вот вам и инерция.

      В зале раздался дружный смех. Щуплый че­ло­век смущенно хмыкнул. 

      Не будем голословны. Вопрос был задан. Попрошу ассистентов провести демонстрацию опы­та.

                      

     На сцену вышли два ассистента. Один нес скатерть и столик, другой — огромную коробку.

     Один из ассистентов — Константин, вы­та­щил из коробки черный диск, диаметром с раз­мах человеческих рук и положил его на маленький уже покрытый скатертью столик.

 

     Диск тихо поднялся над столиком и завис в воз­духе.

        

     Раздались аплодисменты.

       

     Водоземцев подобно заправскому фокуснику снял со столика скатерть и про­де­мон­стри­ро­вал публике обе ее стороны. Юрий приподнял столик, развернул и показал залу его вид снизу.

 

      — Смотрите сами! Электромагнитов и других уст­ройств в духе Копперфилда здесь нет. Очень жаль, что ни за границей, ни у нас в стране до сих пор не оценили великого ученого Ведерникова, нашего соотечественника.

 

      Из зала раздался нетерпеливый, лишенный  ака­демических преамбул вопрос:

      Так может ли атомная субмарина взлететь?

       В зале послышались многочисленные смеш­ки.

      — Взлететь? Взлететь на воздух? — выдавил из себя Водоземцев нарочито непонимающим тоном. (Взрыв хохота в зале).

      — Стартовать в космос...

      — Прежде всего, речь идет о двигателе для передвижения по безвоздушному простран­ству. Но при совершенствовании нашей технологии... Что ж, некая субмарина, пусть на первом этапе не особо огромная, может и взлететь. (Гул одобрения в за­ле).

      В задних рядах один собеседник тихо сказал другому:

      — Вот оно как. А наплели всяких сплетен про исчезновение с материалами...                         

     

      — Так он вовсе не занимается плагиатом, — растерянно произнес другой голос, — он только пропагандирует и развивает идеи своего предшественника.

                     

      Очень красивый опыт, произнесла жен­щина.

                       

        Да что вы, уважаемая, говорите!! Нынешнее сообщение — мелочь! Месяц назад в Новосибирском ака­дем­­го­род­ке был еще не тот фурор!

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Литера: З

 

      Город напоминал внутренние органы боль­но­го существа. Мутный свет ложился на лед и снег, звучал по очереди то мелодией вос­па­лен­но­го аппендикса, то мелкой похотью иной рит­мич­­но дро­жащей требухи. Сивушные масла изо­бражали на вечернем небе па де де. По суг­ро­бам носились виртуальные искристые пе­тухи, пускали из-под шпор лучистые фонтаны, размахивали крыль­­ями, не дрались — все, как один, словно видели перед собой ускользающих хо­х­латок, ко­со-кри­во сигающих, виртуозно уво­ра­чива­ющих­ся, спаса­ю­щих спины от ноши неодолимого инстинкта.

      Из вечно продолжающейся непрочности и мут­­­ности мира пытался вылететь Константин, из чехарды свалившихся с неба водо­зем­цев­ских га­стролей. Казалось, он обрел нечто ус­той­чи­вое — в этой новой знакомой Зое, даже в ее неправильно шипящих стенных часах, само­стий­но передвигающихся по стене. И мир Зои заса­сы­вал новоиспеченного ассистента, подобно мета­фи­зи­ческая дыре, даже не засасывал, а отсасывал ненужное, выправлял. Выправляла лю­бая Зоина без­де­луш­ка, даже эта монструозная крашеная кры­са с бан­том на шее, отчего-то называемая кошкой Тусь­кой. Что за фигля-мигля этот монстр — даже и не за­­да­вал себе вопрос Кон­стан­тин. Ведь мно­гим из­вестны завозные кры­сы, ли­хо про­да­ва­емые на рынках в качестве щен­ков такс... По­че­му в та­ком случае не быть на свете и кош­ке-крысе, если существуют кры­сы-таксы? Но ведь мя­у­ка­ет это четвероногое су­щес­тво — вот в чем про­б­­­лема. И если она не крыса, а кошка, тогда за­чем ей голый кры­синый хвост и вы­тя­ну­тая мор­да? Крыса вульгарис-обык­но­вен­никус, по­с­тав­лен­ная на кошачьи лапы и заросшая густой шер­стью — и ничего более. "Черт! Черт! Черт!" плюнул Кон­стантин через левое плечо и вдруг представил зеле­но­ва­то-серые Зоины глаза, не­пре­рывно меня­­ющееся выражение ее лица, триж­­ды воз­ве­ден­ную в сте­пень вы­шко­лен­ность...

 

 

 

      А Зое пришелся по душе этот не­доу­чив­ший­ся полукомильфотный джентльмен. Во­­­­-­­пер­­­вых, когда не уходит на курсы те­ло­хра­ни­те­лей, когда не зовет труба на­чаль­ства, никуда не рвется из ее гнезда; во-вторых, не напивается до бесчувствия; в-третьих, лиш­них идей не име­­ет. А всё остальное? Зое думалось, многих людей она понимает лучше них самих, и потому не допускает до себя обычный человеческий ма­териал.

     Только друг Константина, Юрий, будто бы не совсем нормален. В последний приход он пребывал в совершенно невнятном со­сто­я­нии. Рукав плаща изнутри заливала ржав­­чина. "Вы ста­рушек-про­цент­щиц уби­ва­ли?" — поинтересовалась Зоя. Юрий гля­нул на нее совершенно невменяемым взгля­дом. От­ве­тил за него Константин:

       — Был солнечный день вчера, ат­мос­фер­ное давление — семьсот восемьдесят с хвос­ти­ком. У Юры в такси пошла носом кровь.

       — А он рукав специально под нее подставил? Еще и пиджак испачкать? — усомнилась Зоя. — Или таксист заставил бы валютой рас­плачиваться за испачканный салон?

        — Тебе бы следователем работать! — иро­нично заметил Константин. — Он же платок в руке держал! Мимо немного и брыз­нуло!     

     

       А первый раз, когда она увидела Юрия! Он тогда появился возбуждённый, взъерошенный... Пришлось даже давать польское ус­по­ка­и­ва­ю­щее.

       А ты думаешь! говорил тогда Кон­­­стантин. — Его на тренировке послали в но­ка­ут. Ты бы знала, какой ему соперник по­пал­ся!

          

      "Ну и что? — говорила про себя Зоя, услышав звонок Константина в дверь. — Хо­ро­шо, я ока­за­лась на дурацком спектакле Во­доземцева. Знаю не всё, но теперь многое. Вовремя тогда акадэмика увели чествовать. А он, почуяв себя барином, бросил своих верноподданных. Вот и не проследил кон­спи­ра­тор за ними. Сам виноват. Не подумал о долге перед сотрудника­ми. И давно, давно их следовало переселить из при­го­ро­да...

         

      А вот расскажу или не расскажу Тилину про водоземцевские секреты — это мое дело. Это — по вдохновению".                

 

      И не сознавала Зоя, был или не был в ее последней мысли оттенок мстительности.

 

 

 

 

 

Литера: И

 

      — Не интересует эта синергетика,  — отвечал Евгений. — Всё это сумасшествие. Но есть сумасшествие природное. Откуда, на­при­мер, у человека возникла сорочья страсть ко всяким разным сверкающим камушкам?

      А вот оттуда, оттуда, ответила Далида, выстраивая  мастихином  очередной барашек.

      — Ну и пэтэушницы в двадцать первом ве­ке! внешне изумился Ев, а сам с удивлением разглядывал на Далиде полное отсутствие сле­дов сорочьих страстей: мя­тый оранжевый свитер чуть не до колен, отсутствие чего-то похожего на прическу.

       "А при всем том — грация, — подумал он. —  Такая ни манекенщицам, ни конкурсам красоты не снилась. Истина всегда прячется или за стенами дворцов или за подобными неописуемыми свитерами".

      По стеклу застучало — посыпался градом льдистый снег с дождем. Ветром его так и заносило в сторону стекла. Далида заглянула в зеркало над плечом — оттуда словно летел на нее снег и не долетал, обрывался в незримую пропасть. Ощущение невозможного. Подобное не изобразить. Не сфотографировать. Всё летит в пропасть, а живопись, графика, архитектура, литература, история, география, почерковедение, стенография — совсем иное, вне всего, остаются на другом краю, на другой стене.

                        

     СТЕНО-ГРАФИЯ! — радостно  воскликнула Далида, указывая мизинцем на тилинские стены, увешанные досками.    

     "А ведь поздно, — думал Евгений. — Глупо ее отпускать или провожать в такую погоду. К тому же она, похоже, не торопится. Или избалованная, или ей на всё с высокой колокольни, на все останки домостроя. А я-то каков, о чем думаю? Во всяком случае, такая неудобств не причинит, если и на месяц застрянет. И хорошо, если застрянет надолго. Глядишь, окончательно отвадит Зою. Быть напарницами они точно не смогут. Эта Зоя — сыпной и возвратный тиф сразу, пусть заочно нико­го ее лучше нет. Вот именно, заочно".

                          

     — СЫПНОЙ И ВОЗВРАТНЫЙ ТИФ, — кивнул Евгений в сторону то уходящего, то приходящего и ударяющего в окно снега.

                            

     "Ах, вот в чем дело! — соображала про себя Далида. Снег-зима за окном, снег-зима в зо­ло­то­рамном зеркале и солнце-лето на всех де­ре­вян­ных досках, солнце-лето во втором се­ре­бря­норамном зеркале. Но почему, почему се­реб­ро и золото друг другу не противоречат? Или слиш­ком хорошо противоречат?" 

      "Не дай бог, если они будут напарницами... — думал Ев. — Либо рассорятся, либо споются так, что тошно будет. Да нет, чую, всё будет нормально".                                               

       — Аллес! Аусвендих! Ди штунде ист аус! — произнес Ев. — Иначе будет хуже.

       Далида теперь и сама увидела: пос­лед­ний барашек поставлен. Однако возвращать крас­­ку назад ей не хотелось. Рука застыла в воз­ду­хе. Евгений схватил повисший в немой сцене мас­тихин и стал им счищать часть крас­ки с доски, но, счищая, одновременно при­ме­шивал недо­не­­сен­­ную Далидой крас­ку к изо­бра­жению. За не­сколь­ко секунд этюд пре­об­разился, за­све­тил­ся... Обычно Ев в эти секунды или минуты до­воль­но нагло затевал сво­бод­ной левой рукой  игру с пле­ча­ми, ше­ей, губами, а чаще, и с совсем другими ме­ста­ми подо­печ­ных. Доводка изо­бра­же­ния и до­вод­ка ученицы сли­ва­лись в одно общее дей­с­т­во, одно по­дог­ре­ва­ло другое. Змей эроса ра­бо­тал до умо­пом­ра­че­ния на каждый из фрон­тов, дви­га­тельный авто­матизм пре­вра­ща­лся в стран­но холодную сим­фо­нию. С Да­ли­дой игра шла, похоже, по иным пра­ви­лам. Звенело внеземное му­зы­каль­ное эхо, будто от­ра­женное от себя самого. Это да­ле­кое от мира эхо чертило кривые по не­зри­мым сфе­рам. Про­хо­дило про­зрач­ные цвет­ные пре­гра­ды, об­­ру­ши­ва­лось кас­ка­­дами на фан­тас­ти­ческие до­ли­ны. И так далее. И тому по­доб­ное.

        

     "Но некоторые из мимо проплывающих душ  в этом отношении тупы, они обижаются" — гру­бо шепнул Еву тайный голос. Голос прозвучал не в мозгу, не в ухе, не в гортани, а где-то перед лицом. Только покончив с одними дви­­гательными пароксизмами, Ев приступил к дру­гим и, таким образом, всё-таки послушался голоса. 

                 

     Далида бросила художественное училище и за­стряла у Тилина ровно на девятьсот дней. В эти девятьсот дней добровольной блокады — из мастерской они почти не выходили, так получилось у них была общая дорога раститель­ной жизни.      

 

 

               

Литера:  К

 

      Очередная дочерняя фирма Косидовского бы­ст­ро шла вверх. Начала с импорта, ор­га­ни­зо­ва­ла свое производство, перешла на экспорт. Еще одно чудо Косидовского. А благодаря чему? Вер­нее, кому? В офисах шептались:

 

       — Феномен Иберова! Откуда такое на нас свалилось?!

 

       — Чудеса! Видит через стены этот кавказец!

 

       — А сам себя не знает! Спина у него вечно белая, а шнурки развязаны. Таким людям светит один удел — смерть  под забором...

 

      — И пусть белая! И пусть под забором. Эдгара По — нашли в канаве...

 

      — Зато, говорят, знает многие языки!

 

      — Нам эти языки не нужны! Службе безопасности требуются "языки" совсем иные.

 

      — А кто? Кто Иберов по национальности? — донесся вдруг до говоривших девичий голос. —Не могу понять!

 

      — Национальность? Его национальность — особая статья. Он не грузин, не армянин. Ибе­ров — ... трудно сказать кто. Такие слова в оби­ход пока не вошли. Лингвисты пытаются сей­час вос­ста­нав­ли­вать пра­­речь, генетики пра­ра­сы. А иногда реставрировать ничего не нуж­но. В пампасах или в горных районах и то и дру­гое можно найти в первозданном состоянии. Так вот. Иберовконтр-ги-пер-бо-рей-ский про-то-ев-ро-пе-ец.Некогда Европу и Месопотамию населяли как бы свои индейцы. Иберов — из тех могикан.

 

      Это тот народец, что жил в Европе до кель­тов?

 

      — Вовсе нет! Смотри глубже! За ты­ся­чел­е­тия до индоевропейцев. Баски и грузины хотели примазаться к чужим лаврам, да не удалось. А вообще народы, подобные грузинам, заселяли всю Европу. Кавказ — это островок древности в настоящем.

 

       А зачем нам этот Иберов вообще нужен?

 

       — Зачем? Он у нас по особым по­ру­че­ни­ям... И совать нос в его дела начальство не поз­воляет.

 

       — Но он же, бывает, и просто так торчит у компьютера. Торчит и выуживает из сетей то, что ни один хакер никогда не узрит. Но и без компьютера, сами знаете, прекрасно обхо­дит­ся.

 

        

Литера: Л

     

      Кое-кто из прислужников Косидовского сле­дил за Водоземцевым и за двумя его ас­сис­тен­та­ми. Прослышав, что Водоземцев ор­га­ни­зо­вал новое акционерное общество, этот кое-кто рас­ха­живал по тротуару, наблюдал оживление на противоположной стороне ули­цы. А там стояла огромная очередь, как в пункт обмена валюты в день  биржевого бума. Очередь из восьми десятков человек тянулась по улице и вестибюлям. Ску­пали разрекламированные акции НИИПС. Константину и Юрию удалось-таки эту очередь обойти. За толстыми стеклами трех конторок сидели девушки, принимая на себя весь натиск. Ассистенты были здесь впервые и с трудом отыскали служебный вход. До этого они запутались среди парадных и многочисленных вывесок фирм.

 

         На одной доске значилось:

 

ТРЕЙД МАШИНИРИНГ КОМПАНИ,

 

 рядом на  другой доске — :         

 

ФЬЮЧЕРСНЫЕ ОПЕРАЦИИ.

      Снаружи и в вестибюлях всё блестело: мра­мор, бронза, стекло, современный дизайн. Внут­ри  гораздо хуже. Коридоры на­по­ми­на­ли при­хо­жие больших коммуналок, пахло гниль­цой, мер­кап­та­ном и весьма подозрительной дох­ля­ти­­ной.

 

      Константин и Юрий вошли в кабинет упра­в­ляющего и никого там не увидели. Кабинет сиял пустотой. Длинный стол для совещаний по логи­ке вещей и обычно ведет к креслу на­чаль­­ству­ющего, но кресла у торца стола не оказалось. Кабинет носил все признаки за­пус­те­ния. Наверняка года три здесь никто не мыл полы, не протирал стены. На придвинутой к стене кафедре-трибу­не лежали сваленные в кучу пожелтевшие бума­ги. На бумагах стоял обращенный лицом к стене мра­морный бюст одного из вождей. Ясно,  это вождь, но, подойдя ближе и повернув бюст, Юрий так и не понял, какой имен­но. "Кто-то из первых народных ко­мис­са­ров, но кто — неясно, подумал Константин. До­нельзя знакомый, знакомый с детства, и все же неузнава­е­мый. А лицо почему-то нестрогое, слов­но ожив­лён­ное, под­кра­шен­ное".

      — Сюда! — вдруг раздался грубый, но глубокий голос из-за зелёного занавеса.

     Рука с толстыми пальцами приподняла ткань. Из-за занавеса высунулалась крупная лысая свино­подобная рожа катастрофически ухудшенная, но вполне материализованная проекция лица бюста. Ру­ка нетерпеливо сдвинула занавес. По­я­ви­лась вся фигура коротконогого сви­номордого лысача, облеченная в грачино-чер­ный банкетный костюм.       

          За занавесом открылся новый длинный ко­ри­­­дор. Лысач важно повел наших знакомцев по не­му в необозримую даль. И раньше можно было подозревать, знаменитая взлётка Две­над­цати кол­­легий только по инерции счи­тает­ся чем­пи­о­ном. На полу коридора там и сям ва­ля­лись мя­тые блан­ки товаро­транс­портных нак­­лад­ных, ави­зо, от­четов и всего  про­чего, что в наши славные девяностые су­ществует  для блезира. Трое, похоже, дав­но прошли по­ме­щения "Энд­жи­­ни­рин­­­га" и "Ма­­ши­ни­ринга", прошли задворки "Фью­чер­с­ных опе­ра­ций" и двигались по некоему ство­лу, со­е­ди­ня­ющему несколько соседних зданий. "Раньше, на­вер­ное, все это при­над­ле­жа­ло но­мер­но­му пред­при­­ятию или Граж­дан­ской обо­роне", по­ду­мал Кон­­стан­тин. 

 

      В конце концов, проводник ввел Константи­на и Юрия в небольшое боковое помещение. Там за новеньким деревянным столом сидел Во­до­земцев. Стол пах сосной. Он не имел ни малейших признаков лака, краски и даже олифы. Стол был просто чудесен, поскольку его крышка — настоящая доска, а не ДСП. В углу располагалось кресло-качалка из таких же на­ту­раль­ных материалов и также лишенное атрибутов, доказывающих существование лако­кра­­соч­ной про­мышленности. Сви­но­го­ловый не­мед­­ленно раз­мес­тился в кресле-качалке, а нашим ассистентам  пре­д­­ложили на редкость за­ни­ма­тель­ную све­же­от­­фу­­га­ненную образцово-по­­ка­за­тель­ную скамью из це­ликовой колоды.  

      Это не скамья подсудимых, а остатки рас­тительных смол — смыты, не бойтесь, — ехид­но заметил свиноподобный.

      — Как вы относитесь к парапсихологии? — неожиданно спросил Водоземцев.

      — Извините, Виктор Федорович, но ерунда это всё, — вырвалось у Юрия.

      — Мы — атеисты, — заметил Константин, — в летающие тарелочки, телепатию, те­ле­ки­нез, коммунизм, капитализм и тому по­доб­ное не верим.

      А я верующий, но не верю также, бес­це­ре­монно скаламбурил свиноподобец и сам же с умеренной долей хрюкотцы захихикал своей попытке скаламбурить. Однако за­хрю­хи­кал он с та­­кой интонацией, что невозможно было понять, верующий он в действительности или нет, сказал он это серьёзно или словоблудия ради...

 

 

      — Очень приятно, если точно среди нас нет лег­ко­вер­ных, — произнес Водоземцев, — пусть, к сожалению, подавляющее большинство лю­дей чрез­вычайно легковерны. Они воображают невоображаемое, нагнетают панику и тем самым нажимают на те пружины, о которых и сами не ведают.

       — Прихихи-эгрегоры соз­да­ют? — ухмыль­нул­ся Юрий.

       Знать не хочу хихегрегоры и пле­вал на них, резко и раздраженно ответил Водоземцев. — Есть у нас в городе десяток-другой па­ра­пси­хо­ло­гических обществ — ни­кто даже не знает, сколько их точно. Играли бы себе в свои игры и никого не трогали. Но сре­ди их членов развелось немало доброхотов и еще больше — святой простоты. Святая простота хуже всего, боготворит каждый пук своего наставника, а наставнички попадаются ино­г­да непростые. Сначала превра­щают уче­ников в юро­­­­дивых, отдают приказы один другого нелепее, но в эти приказы и "епитимьи" или, как они там называются, заплетают  трегубо прак­ти­чес­кое. Только блаженный увидит в подоб­ном куаны.

 

      Х-х... Творят делища! — захрюкал свино­по­до­бец. На чердаке дома напротив пос­та­вили два ог­ром­ных ящика с кан­целярскими скреп­­­ками, по­сы­пали скрепки пшеном, солью и мед­­ны­ми опил­ками. Ящики соединили якорной цепью. А скреп­ки, думаете, в коробочках или на­ва­лом? Да нет! Каждая скрепка вдета в другую скрепку. Так сколько дней эти скрепки они цеп­ля­ли друг за друга! Целый цех работал! Вот она сов­ременная па­ра­пси­хо­ло­гия! На­чи­на­ют с ерун­ды, а кончают чем по­ху­же. Главное, лю­дей за­вес­ти, а пружины рано или поздно сра­бо­та­ют, лишь бы спусковой крючок был. Мы об­ры­ва­ем нити — не нашего ума дело вы­яс­нять, где на­ращивают жиры на­стоящие кук­ло­во­ды: в Ат­лан­те, Женеве или в двух кварталах отсюда.

      — Так, друзья мои, — глянул на ассистентов Водоземцев. — Придется вам бить врагов их же оружием. Уж поизображайте, ради наше­го де­ла, из себя упырей и вурдалаков, поиграйте, ра­­ди всех святых, в сатанизм, покажите кол­дов­ские обряды. Добавьте это к вашим... сверхуроч­ным делам. Засчитаю, как у военных на передовой, один год за четыре. 

      Раз на черных и белых мессах не при­сут­ству­ете — тем лучше, вас никто не заподозрит. Тем более не за горами и более тонкое решение наших проблем.

      — А что, Капитоныч, достал реквизиты? — изменив интонацию, спросил у свиноподобца Водоземцев.

      Еще не все. Пока добыли маски, ответил тот и снял с себя лицо.

      Лучше бы он этого не делал. Настоящая его физиономия оказалась куда страшнее... Даже Во­доземцеву стало  неприятно. 

 

      — А на мраморную голову зачем надели обо­лочку? — спросил он.

      — Ги-ги! А по вечерам мы обращаем бюст в сторону окна или прохода. Иногда милицейскую фуражку нахлобучиваем. Хорошо в полутьме ра­ботает! Ты, Виктор Федорович, зарплату для это­­го ветерана предусмотри.  

     В заключение Капитоныч обратился к ас­сис­тентам:

     — Вы смотрите. Держать дополнительный штат нельзя, лишняя болтовня не нужна. Свя­зы­вать­ся с уголовниками в нашем положении —  идиотизм. Зато в органах — одни друзья. Коли попадетесь, будто бы в виде исключения и да по ошибке вас освободим. А этого будет до­ста­точ­­но. Будьте скром­нягами, остальное при­ло­жится. Были, были у вас пред­шест­вен­ни­ки. И что же? Они быстренько поменяли фейсы и кейсы. На жизнь теперь не жалуются. А шиковать те­перь мож­­но и в Сьерра-Леоне.

      

Литера: М

 

     Помнит Иберов, тогда посыпались осколки стек­­ла от двери, а он не понял, думал, лязгнули железом по железу и только утром, наступая на разлетевшиеся блестящие шестимиллиметрово­тол­стые куски, он сообразил, в чем дело: кро­ви на линолеуме нет. похоже, ударили по стек­лу тяжелым предметом.

     — Легавые ночью приезжали, — донесся до Иберова голос человека в сильно ушитой чер­ной куртке, — но никого не задержали. Опо­здали на десять минут, как всегда. Пропустили налет на 143-ю квар­тиру. А по стеклу кто-то из убегавших бандитов со злобы, наверное, ша­рахнул.

      Иберов даже не удивился этому новому со­се­ду. Чуть ли не каждый месяц кто-то уезжает, а кто-то въезжает... Помнит Иберов, Ибе­ров пом­нит, во всех анкетах и бюллетенях он нарочно перевирал номер своей квартиры, так, на всякий случай. И мнится ему теперь, именно 143-й но­мер ставил. Да вот так. Но для кон­тро­ля ре­шил квартиру пе­ре­пу­тать, а не дом или па­рад­ное...     

     И пошел Иберов не туда, куда собирался, а пря­мым ходом в рюмочную. Да не су­мел он зай­ти в нее. Ударило оттуда таким пе­ре­га­ром, такими внутренностями, таким гром­­ким зве­­риным западающе-раскоряченно-криво­челю­ст­­­ным го­­вор­­ком, — попятился Ибе­ров, толкнул пле­чом толстячка, шедшего ему вслед, и, не извинившись, зашагал по проспекту.

      Свернул на Бассейную, а там — толпа. Сто­ит фура с прицепом и гаишник замороженный. Ва­ляется мятый велосипед, кругом — десятка четыре битых куриных яиц, лужа густой тем­ной шести­миллиметровослойной крови...

     Понял Иберов, Иберов понял: это знак и до­мой теперь ему хода нет, бомж он теперь, Ибе­ров.

     Но идет Иберов дальше и грезится ему, уже благодарность ему выражают, посылают его за труды праведные в Пятигорск то ли, то ли в город Ставрополь. Однако знает Ибе­ров, ни­ко­му-то он со своими праведными трудами не ну­жен, отброс он теперь. Мавр сделал свое дело... А вот для наживки он еще сгодится... Но думать об этом не хочется и пред­ставляет он себе Ми­неральные воды... "А ес­ли дикарем туда?" — ду­мает Иберов.

     А если бомжем туда? слышит Ибе­ров рядом нарочито гнусавый голос Фефелова. — За­чем тебе гастролировать? добавляет Фе­фе­лов уже потише. Чем ближе затаишься — тем бе­зопаснее.

      А крестишься-то чего? продолжал Фе­фелов. Существовал Иоанн Креститель, а Хрис­та вашего не было в природе и народе!

      Еще чего! Манда-д-Хайя не из Китая, ма­шинально отвечал Иберов. Настоящий спа­си­тель умер за двес­ти тринадцать лет до рож­де­­ния Христа, и его звали Иессеем.  

      Доапокрифы и без того ведаем, ухмыльнулся Фефелов.  

 

 

 

 

Литера: Н

 

     Мирный грек Ионидис поселился в го­сти­ни­це "Советская" вследствие объ­явленной бед­нос­ти и благодаря протекциям. Спрашивали: "Не из Одессы ли этот грек?" Давно уважающая себя публика отхлынула отсюда кто в "При­бал­тий­ску­ю", кто — в "Пулковскую", кто в центр го­ро­да. А здесь с низкими ценами жили всякие про­чие не шведы, а граждане СНГ и цыгане из Бол­­гарии. Да и то по старой памяти.

     Неуютно было Ионидису. Одиноко. С вы­со­ты четырнадцатого этажа виделись окраины города, боль­ше — пакгаузы, склады, унылые пейзажи, тяну­­щиеся вдоль железнодорожных пу­тей, далекие и постные физиономии домов-но­во­стро­­ек за тол­сты­ми и тонкими трубами пред­при­ятий.

     Еще издавна наиболее заху­­да­лым иностранцам дозволяли смотреть на эту часть города. А в сторону залива? С неохотой, но тоже разрешалось. Кому нужны Канонерский и Гу­ту­ев­ский острова! Наслаждайтесь, сколько влезет. А "Крас­­ный треугольник"? — Фо­то­гра­фи­ру­й­те на память. Вулканизируйте взоры и печень. Это вам не ближние северные районы, где всё что-то не так. В семидесятые или вось­ми­де­ся­тые, говорят, намеревались пускать в тех рай­о­нах дымовую завесу от спутников-шпи­онов. А по­том мах­нули рукой, но для пущей важности отобра­ли у Госкоминтуриста СССР скороспело построенную коробку, торчащую, как табло, близ Финбана.

     Почти никуда не выходя, прожил Ионидис в гостинице недель пять — шесть. Не выходил и тогда, когда номер убирали. Нашлось ре­ше­ние: только появляется горничная с пы­лесосом­­-по­­­ло­­те­ром, Ионидис — под душ. Странное, но сре­ди­земноморски-приятное имя носила гор­нич­ная: Сар­диния. Оно значилось в пас­пор­те, а все называли горничную Сардой. Все-таки Ио­ни­ди­су боль­ше нравилось именование Сардиния. Так он ее и называл. Слышит грек: заканчивается убор­ка, Сар­­ди­ния шаркает у выхода, грек сразу же из душа индонезийский чай пить. Пришел­ся по душе Ионидису ин­до­не­зий­ский чай: не раздра­жает расшатанные нервы и раз­­болтанные сер­деч­­ные мыш­цы. И Сардиния ему этот чаек но­си­ла вместе со шваб­рами. На вся­кий случай уп­­ро­си­ла кладовщицу припрятать целую ко­роб­ку, — не дай бог, останется один черный индийский.       

      Непонятно устроена эта жизнь. Приходится запасать чай... А когда-то нашему постояльцу принадлежала латифундия: три настоящих план­тации гор­но­го чая. Но не греческого а, креп­чай­ше­го кав­казского... Ннастаяшый ччай, а нэ ттот, чта ппра­дают в ммыгазынах... А те­перь ник­то не приш­лет пару мешков с таким чаем. Да и не смо­­жет наш герой его пить — слишком в по­след­нее вре­мя ослаб. 

      Вначале Сардиния проявляла большое недовольство постоянной полузаголенностью мужчины. По­том стала принимать полу­за­го­лен­ность и да­же почти заголенность за норму. Чаще всего на иберийском греке не было ничего, кро­ме про­­стыни или полотенца вокруг бедер. Ха­ла­том Ио­нидис как-то не успел обзавестись, пи­жа­мы из моды вышли, а прочую амуницию он на­де­вал перед  выходом из номера.

      Таких морально-духовно надломленных и чуть не до прострации (просрации — на языке дру­гих гостиничных служащих) чем-то обес­по­ко­ен­ных южан Сарда никогда раньше не встречала. Не­понятно! Где вы видели южа­ни­на, который бы не приставал к молодым горничным? Который каждодневно смотрелся бы букой?

      Хоть бы усы отрастил! Хоть бы раз улыб­нул­­­ся или усмехнулся. Не тот, не тот это человек, за кого он себя выдает! Но деньги у бедненького "буки" водились немалые.

      "Не желаете ли девушку? спрашивала Сар­да. — Очень быстро могу привести".

 

     Мирный грек Ионидис при таких словах смот­рел на серую дымку над Балтийским вокзалом, вспоминал еще не зачахший скверик перед этим заведением и великовозрастных девушек, кото­рые в том оазисе льнули к посторон­ним мужчинам. Одна из них была скром­ни­цей, и к нашему герою не приставала. Она выбрала ту скамейку, где он сидел, и, немного согнув­шись, принялась небрежно постукивать связ­кой ключей по фигурно загиба­ю­щей­ся вниз поверхности реек сиденья.

      Да, тремя рублями то древнее происшест­вие не обошлось. И еле вырвался грек из чужой квар­ти­ры. Почти без царапин, и хорошо, не загремел в известный половине города Ли­бав­ский переулок, близ Ка­линкина моста.

      Но не деньгами, не пришибленностью осо­бо отличался Ионидис. Заметила Сардиния, считает грек без бумажки и калькулятора. Скла­ды­ва­ет и перемножает в уме любые числа. А ко­­­ридорные что говорят! Слышали они, раз­го­ва­ри­ва­ет грек с вьетнамцем на вьетнамском языке. Плюс то, плюс это. И вокруг се­бя полотенце грек оборачивает, а в узел не за­вязывает. Расхаживает Ионидис по номеру в полотенце, а полотенце не падает.

 

      Но таки подкараулила Сарда мо­мент, когда чрезвычайно цивильно и даже щеголевато одетый грек вернулся из ресторана, и втолкнула в номер двух девочек: Олю и Вику.

      "А вот и мы! — сказала, — выбирай, какую хочешь. Совсем иностранец у нас затоско­вал".

       Пришибленный грек, обычно страшно опа­сающийся кофе и индийского чая, выбрал  сразу трех.

      Вечер, ночь и половину утра вся троица провела у Ионидиса, а затем эти трое разбрелись кто куда, до треска в головах утомленные, с ло­мо­той во всех костях и с красными от бессонно проведенного времени глазами. А слабый грек Ионидис совершенно не утомился и даже не лег днем спать. Наоборот, страшно захотелось вдруг Ионидису выйти из гостиницы прогуляться, но, подумав, он удержался от этого опрометчивого шага.  

        

      Ионидису больше всех понравилась Оля. На прощанье Оля обещала приходить еще. Поэтому ни с того ни с сего и оказался наш грек на несколько дней без индонезийского зелья. Но он не скорбел по этому поводу: дар с острова Явы уже надоел.

      А Ольга не польстилась на греческие деньги и во второй раз пришла только в воскресенье.

 

 

 

Литера:  О

               

        И виски не пьете? спрашивала Оль­га.

      Грек в ответ мотал головой и думал: "Не по­хоже, чтобы эта девица была подосланной. Надо же, добрались и сюда телесные блага цивили­зации".

      — Сколько километров от Луны до Земли? — решила узнать Ольга.

      В среднем триста восемьдесят четыре тысячи четыреста километров.

       А какой будет квадратный корень из трех миллионов семьсот восьмидесяти двух тысяч трех­сот сорока четырех?

      — Тысяча девятьсот сорок четыре целых и восемьсот двадцать четыре миллиона девятьсот двадцать семь тысяч восемьсот пятьдесят три миллиардных. Единственно прошу, Оля, никому ни слова о человеке-счетчике. У меня есть ревнивый конкурент, но тот считает и запоминает не сам, а с помощью приемов.

      — Зачем я буду кому-то говорить? Может, и мне счетчик понадобится. Я сама хороша. У меня есть пистолет в авторучке, заявила Ольга и принялась открывать сумочку.

     Ионидис так и не понял, что это: пистолет, ском­­бинированный с авторучкой, пистолет в ви­де авторучки или ручка в виде пистолета. Он не успел и взглянуть. По шее царапнуло. В глазах появился молочный туман. Грек уже ничего не воспринимал, кроме властного голоса Ольги:

      — Сесть!

      — Встать!

      — Сесть!

      — Открыть ящик стола...

       Всё кончилось.

            

       Мирный грек Ионидис повесился в гостинице "Советская".

       Никто так и не узнал, по какой причине. Ходили слухи, так заставила его сделать од­на из подруг Сарды после выстрела в него шприц-тю­биком с суггестивным пре­­па­ра­том.

 

 

           

            

                           

Литера: П

 

      Лота, средняя дочь Водоземцева от второй же­ны, вела своеобычный образ жизни. Весну и лето она проводила в тихой дрёме. Осенью не­обы­чайно оживала и в ноябре выходила замуж, но к апрелю впадала в сонливость и обязательно разводилась.

 

     Картежники, гуляки и всякая богема весьма ува­­жали Лоту, особенно ее кулинар­ные пристрастия. Когда ни у кого ничего не было, у Лоты имелась в наличии уха из на­лима, налим-суф­ле, а так­же паштет из печени того же существа. А рыба вкуснейшая, надо лишь уметь готовить. Ку­­да там японская фугу!

      Каждому новому мужу Лота вручала ком­плект рыболовных принадлежностей и от­прав­ляла на ночную рыбалку. Настоящим ры­бакам такое и на­до! Если же муж по­падался занудный или не совсем умелый и знающий, то ему в сопровождение давали стро­гую и сердитую молдаванку Анто­нину.

     У нынешнего мужа имя Расик, фами­лия Нитупов. Лоте по спецзаказу вывезли его от­ку­да-то из-под Тобольска. Невзирая на стран­ное имя, к природным аборигеном, он не относился обликом своим оказался страшен и более всего напоминал вместе взятых — батьку Махно, оп­рос­тивше­гося Льва Толстого и обросшего ка­ри­катурно-не­у­хо­жен­ного Гитлера. Тем не менее, Лота оставалась им чрезвычайно довольна и свое доволь­ство всячески вы­ражала. В ответ на очеред­ную похвалу Антонина хотела покрутить паль­­цем у вис­ка, но Лота ша­ловливо ударила ее по паль­цу куском багета и громчайшим шепотом про­­­­пела песнь, состоявшую из двух бес­конечно повторяющихся слов, а именно:

         

      ...тс ерен, тс ерен, тс ерен, тс ерен ... тс ерен...

      

     Песнь всем понравилась, и решили: Ра­­сик Нитупов оч холосый мущина. Безумие в его глазах сияло, как числовой факториал, как зеркало заката европейской эволюции, юродству­ю­щей в хо­лосте.

      — Зажги свечку — и всего! — кричала, радуясь, Лота. — Зеркального коридора не надо!

 

     Увы, очередной брачный цикл Лоты таки поразил неудачностью. В декабре в самый разгар веселого перформанса в большую гостиную Ло­ты вбе­жала плачущая Антонина. Замерзшая молдаванка заикалась, зуб у нее на зуб не попадал, разобрать удавалось только наиболее характерные сло­ва молдавского мата. Уве­ренные, что этот эпизод заранее запланирован, что всё это — иг­ра, гости устроили овацию — настоящие бур­ные и продолжительные аплодисменты.

     Но выяснилось — игры нет. На рыбалке про­изошла трагедия. К свежеочищенной проруби, у которой, жуя калачи с тмином, мирно сидели Расик и Антонина, неожиданно подошли два уса­тых суконных рыла. Рыла заговорили, и тут же выяснилось: усы-то у них вовсе не усы, а волчьи клыки, и на это суконным джентльменам было наплевать. На нихраспахнутые бараньи тулупы, незастегнутые твидовые пиджаки. В зияющей незастегнутости гордо рельефились пи­кей­ные жилеты.

                     

       — Э! Мы — серы, мы — серы, мы — серы! Э! Мы — серы! — пропели суконные рыла. — Ле­во­серы! И правосеры! — глянули на рыболовов страшными зелёноправолевосеры­ми глаза­ми и угостили их тульскими пряниками.

      — Ешьте, ешьте пряники, самоваров у нас нет, зато пистолеты Марголина в наличии. Ешь­те, ешьте пряники, кумарьтесь на здоровье, — провыли-пропели пикейные джентльмены. После че­го схватили Расика за ноги и сунули его головой в прорубь. — Э! — проговорил один из джентльменов. — Да всякий грамот­ный ас­трóном знает: новый год и рождество — 22 де­кабря, а щас — святки, святки, святки.

      — Ну, вот! — окончательно засунув обмяк­ше­го Расика под лед, произнесло другое рыло. — Передай подруге: тс ерен, тс ерен, тс ерен у нее будет позже. А этот налим — совсем не тот, и не на­лим он вовсе, а ерш обыкновенный, да и плохой к тому же, отравленный. Хорошее мы дело сделали и вполне тихо. Повезло еще, прорубь крепко не схватило! Неделей позже — и пришлось бы стра­хоперку бензином обливать. То-то бы запах стоял!

        

 

 

 

Литера:  Q

 

     Два часа ночи. Звонки больше не раз­да­ва­лись. В Интернете сидели те, кто давно в него благополучно вошел. Недо­разумений не возникало. Поэтому Аркадий, дежуривший у телефона служ­­бы поддержки, позволил себе расслабиться. Захотелось пить. Аркадий приоткрыл дверцу тумбы. Всю тумбу стола, осво­бож­ден­ную от выдвижных ящиков, занимали ко­роб­ки с травами. Из двенадцати пятнадцати компонентов Аркадий и сотворил себе напиток. Процесс приготовления проходил не по правилам и занял две минуты. Смесь бутылочной воды и трав Аркадий быстро подогревал особым кипятильником, сразу после закипания фильтровал. Пахнущая лес­ной поляной жид­кость мгновен­­но охла­ж­да­лась в сильно закопченном сосуде, который в давно забытые времена считался драгоценным спор­тивным куб­ком. В результате воз­никала не травяная бурда, а нечто чрезвычайно выразительное.

     Сегодня стереотип поломался: внимание Аркадия привлекла кипа газет, оставленная преды­дущим дежурным. Гм... Подсмеивающимся над ай ти. Бросились в глаза строки:

 

     ...над недостроенной установкой НИИФИОН летают призраки...

     ...в 1918 году в подвале соседней дачи расстреливали контрреволюционеров и там же их закапывали...

      ...ночью над установкой можно увидеть све­тящийся сиреневый столп, а в нем  искры. Гово­­рят, это неуспокоенные души убиенных...

 

     Аркадий ухмыльнулся. Это была его, Аркадия, Установка... Он вспомнил, как в 1992 году прекратили финансирование строительства. По­­на­чалу еще надеялись: всё переменится, мно­гое восстановится, но здание в форме цирка и Установка в его центре так и остались недостро­енными, брошенными.

     В середине здания и по проекту не полагалась крыша. Аркадий знал, а изредка и сам наблюдал: на этом свободном, уже ничейном участке, кто-то каждую неделю разводил костер в высоком же­­лезном контейнере. Ночью костер уга­сал, а репортеры не подозревали о его дневном существовании, но из-за раскаленных углей над кон­тей­не­ром в темноте держался световой столп, в котором иногда по­являлись искры и ви­та­ли движимые конвекцией мусоринки. Вот те­бе и души убиенных контрреволюционеров…

     А костры могли разводить не только рабочие с мебельной фабрики, которая уже начала претендовать на этот земельный участок. Здание Установки находилось в лесопарке и целый сезон привлекало нудистов. Затем нудистам при­шлось поджать хвосты. Самодеятельные оккуль­тисты, парапсихологи и иже с ними вообразили: циркоподобное здание — не что иное, как новый Стоунхендж. В дни равноденствий и солнцестояний они стали устраивать там служения ново­обретенным бо­гам и вакханалии.

      Затем некие господа поняли: закры­тый для безопасности мощной решеткой очень сложный и глубокий котлован под Установку есть настоящий   перевернутый собор, обращенный пятью куполами к центру Земли. Циркоподобное здание лучшее в стране, а может, и во всем мире, место для свершения черных месс.

      "Ну и мелочь по сравнению со всем этим  светящийся столп!" — подумал Аркадий, но почувствовал: слишком надоели все эти истории из-за их тупой монотонности, — Наверняка и журналисты в курсе всего и придуриваются, разрабатывают из-за отсутствия материала способы приготовления "жареных уток". Сосредоточившись на этих мыслях, Аркадий уперся взглядом в обведенную фломастером заметку:

       

УБИЙСТВА  НА ШОССЕ  ПРОСВЕЩЕНИЯ

    

     убийства необычные! Дочитав сооб­щение о них, Аркадий мо­мен­таль­но вспом­нил двух недоучившихся студентов, своих покупателей... А ведь неделю назад он встречал их на площади перед вокзалом. От их прежней худосочности ничего не ос­та­лось! Аркадий, тогда еще подумал: "Ка­ким таким про­мыс­лом они сейчас занимаются?" Он и быв­шие покупатели сделали вид, будто не узнали друг друга — иначе не вышло бы ничего, кроме не­ле­пого и ненужного разговора. Да и те двое явно не были настроены на беседу. 

     "Не купи то пособие они, купил бы кто-ни­будь другой", — пришла ему в голову непоследовательная мысль.

      "Ишь ты, внутренний голос пробудился, — по­думал Аркадий, — он всегда пробуждается, когда уже поздно".   

                          

 

 

Литера:  У

 

      П. Р. смотрелся чрезвычайно плохим ленинградцем: мосты не разводил, запах корюшки не переносил, в главных ресторанах даже в старое время не бывал, драк там не устраивал. Об оде­я­ниях П. Р., обо всём его внешнем облике лучше промолчать. Словно человек рассеянный: вместо валенок перчатки он натягивал на пятки. По этой причине в более бойких, чем Питер городах: в Москве и отнюдь не сонном во многих отношениях Нижнем Новгороде почти у каждой подворотни к нему приставали подозрительные парии и пытались хотя бы чем-то поживиться. В Петербурге П. Р. терпели, но стоило ему очутиться где-нибудь во Всеволожске или в Тихвине, как вслед ему тот час же зло­веще неслось: "Понаехали тут всякие!".

     Порой это выглядело очень здо­рово. Еще бы! П. Р. носил штатское и работал в милиции.  Сразу после службы в погранвойсках начал с оперативной работы: с выездов на трупы. Мощная практика. Затем ему приходилось занимать­ся дознанием. Достигнув мастерства, он решил переменить род занятий. Был П. Р. в сво­­­ем деле довольно талантлив. Другой вопрос: до слишком серьёзных дел его не допускали и обыч­но держали про запас. Чего-то опасались. Боялись, этот деятель интуиции, не имеющий особых полномочий и, кстати, высшего юридического образования, пере­бор­щит. А у того стали возникать мысли до­вольно по­сто­рон­ние, не будучи уверен в сво­их прежних успехах, он относил их на счет везения.

     Да и расследования его, на внешний взгляд, выглядели просто. Сомнений не возникало: и следователь на месте П. Р. справился бы. Чем быстрее П. Р. привозили к месту преступления, тем быстрее он его раскрывал. Поражений в ремесле не предвиделось. Полтора — два часа — наручники защел­кивались на ком надо, и дело становилось  ясным.

 

 

 

     Вот предпоследнее дело. Некая дама по фамилии Перетёкина отказалась открывать неи­з­ве­ст­­­­ному, выдававшему себя за служащего МЧС. "Сей­­­­час дом взорвется! Авария!" — орал во всю глотку "служащий", попеременно то звоня, то силь­но тарабаня в дверь. Всё звучало вполне автори­тетно, но, поняв, что дверь взламывают, Перетёкина принялась набирать "02". Ворвавший­ся че­­ловек уложил ка­ким-то тяжелым пред­ме­том ус­певшую позво­нить хозяйку прямо у те­ле­фонного аппарата, но недавно снятых ею со сче­­та денег не нашел. Разбираться позд­но, он покидал в наволочки полдюжины ве­щей и скрылся.

     П. Р. появился на месте минут на двадцать поз­же наряда. Дошел пешочком, благо пришлось идти  недалеко. Ни о чем не расспрашивая, сделал круг по квартире, вернулся к входной двери, глянул на косяк и обратил внимание на зазубри­ны.  Не пытаясь их замерять, запоминать поло­же­ние, снимать отпечатки пальцев, он подозрительно сощурился и не­ожиданно при­нял­ся обню­хивать зазубрины. Ню­хал он с явным удо­воль­стви­­­ем, нюхал и балдел, но, скорее всего, это все-таки был запах не амбры и не май­ского лан­дыша. Именно не ландыша. По окон­чанию обнюхивания П. Р. чуть не вырвало.

      Затем он бросился к лифту, спустился на тре­­тий этаж, сделал по коридору второго эта­жа круг; несколько похожий на проделанный по квартире жертвы, по­том, переговорив на улице с двор­ни­ком, пом­чался за громыхающей тележкой работ­ника му­со­ро­про­во­да... Вскоре ми­лицейская машина с задержан­ным уже ехала в сторону отделения. А в другой машине везли орудие взло­ма и напа­дения: "обрез", то есть лопату с об­ло­ман­ным че­­ренком для до­скре­бания про­­сы­пав­шегося мимо  ящи­ка мусора.

     А самое последнее дело касалось и вовсе не П. Р. Он хотел подъехать на патрульной машине до метро. Но в рации прозвучало: "Дом шесть, квартира 17. Кража". Машина лениво свер­ну­ла: "Надо же! И товарища не удалось отвезти и в любимый тупичок заехать, чтобы при­ятно вздремнуть там, не выходя из автомобиля!" П. Р. не пошел к трамвайной остановке, а почему-то отправился по вызову вместе со всеми. На этот раз он и кругов не совершал, предоставил делать работу тому, кому она предназначалась, а сам снял отпечаток с малоприметного сле­да на полу и принялся дефилировать вблизи двух парадных.

     Раскрывая корочки, он требовал всех входя­щих-выходящих мужчин сгибать ногу в колене и показывать подошву. Это занятие П. Р. быст­ро наскучило как бесперспективное. Заметив похожий, но сильно стёртый след у соседнего подъезда, он вошел в парадное и принялся на­зва­ни­вать в двери. За двумя первыми дверями не раз­давалось шу­мов, из треть­ей выглянула столетняя старуха и принялась бессмы­сленно шамкать беззубым ртом. Из четвертой две­ри высунулся высокий и толстый тинэйджер. П. Р. тут же его схватил, заставил согнуть ногу и узрел на подошве еще не снятой кроссовки искомый рисунок.

      Вскоре патрульная машина повезла подростка в известном направлении, а П. Р., чертыхаясь, двинулся к остановке. Конечно, можно сделать крюк на машине, но теперь наше­му герою показалось это не особо приятным.

      Столь же примитивно П. Р. высчитывал далекие координаты удравшего в Сыктывкар или Горно-Алтайск, обходясь при этом без картотек и банков данных. Ничего особенного. В человеческом мозгу есть такие пространства, которые не поместятся во всем объеме земного шара.

      П. Р. очень долго подыскивал себе охранные структуры, потому и долго, что в них как назло обычно сидели бывшие тихвинцы и всеволожцы. Первое время они моментально отбрасывали претензии П. Р. на любую роль в их деле.        

     П. Р. уже прошел для убыстрения дела ВТЭК, имел в кармане нужные документы, собирался на прощание пожать руку подполковнику и был нетрезв (успел отметить свой уход из органов), как подполковник попросил его о последнем одолжении...      

  

 

                

      Так, говоришь, на тысячу долларов нашел работёнку? Так? А я могу тебе выхлопотать на тысячу семьсот! — без зазрения совести соврал подполковник. — Мой однокашник по академии ушел из налоговой полиции, бросил хлебное место... Избрал поприще получше. Предлагал и мне, но куда теперь уже, да и теперь не по нутру служить в охране. Уже забыл, когда ходил в участковых и постовых. 

     — Говоришь, иссяк? — продолжил подполковник. — Но нюх-то остался? Батальон у нас даром ест хлеб. Никто не способен его правильно направить. Протер бы дуболомам пару раз зенки. Прокуратура воет, да и она хороша. Давно пора их следовательниц: кого — в детский сад, кого в богадельню. Ну что? Договорились? Походи пару раз с ребятами. А если с чужими, дам тебе в помощь Грищенко. Он тебе быстро контакт с кем угодно обеспечит.                               

 

 

 

 

Литера:  Ф

 

 

     А у Константина с Юрием было самое последнее сверхурочное задание и как раз на шоссе Просвещения. Они не спеша прохаживались сре­ди деревьев вблизи знаменитого зда­­ния, впрочем, не без некоторого трепета: слишком много они на­с­ледили здесь раньше...  

     Первый вышедший из двора смотрелся мощным на вид. Константин перехватил шило, а Юрий сде­лал ложный замах...

     Второй бросился бежать в сторону сосен. Кон­стантин догнал его, схватил, повел его шейные поз­вонки на ствол дерева…

 

     Уже начавший потихоньку выслеживать ассистентов, Аркадий в этот день опоздал. Однако он успел заметить садящегося в автомобиль Юрия.

     Более нигде — ни души. Аркадий двинулся в сторону Установки.          

     Темно и тихо. Два фонаря слабо освещали до­рогу, контуры тополей и кусты сирени. Из-за сирени выросли фигуры толстых омоновцев в бронежилетах: "Стоять! Стоять!" В ручищах развернулись палочки маленьких, словно детских, автоматов:                 

      — Черт! Уходит,  уходит, маньяк!

      

      Первые очереди — по ногам.

      — Уходит, уходит, гад! Зайдет в стройку — оцепить не успеем!

      — Стрелять по туловищу, выхода нет!

      

      Несколько очередей...

 

      Аркадий продолжал идти и упал только во внутреннем дворике здания Установки.      

           

      "Не он, не он, — думал П. Р., разглядывая мертвого Аркадия, не тот типаж..." и, обернувшись, увидел в заставленном ржавыми бочками закутке ворочающегося под солдатскими шинелями бородатого бомжа. П. Р. подошел к нему. От бомжа исходил сильный винный запах... "А этот вообще не из той пьесы!"

    Никого не стесняясь, бывший опер принялся бить себя куда придется, особен­но по голове… "Сам­сон проклятый! — говорил он полушепотом о себе самом. — Надо, что учудил! Угораздило утром отстричь неэстетично тор­чащее за скулами… Да еще под корень! Две жестких, но тонких щетинки-виб­рис­сы.. Никто не просил! Почти никто не замечал! Примочка сю­пэр­мэ­на тря­ханулась, да исчезла! Если коту усы сбрить — и то мышей ловить не будет!"

     Впрочем, пардон. Меня и быть здесь не дол­жно. Подполкан речистый упросил!   

     Через три часа, давая интервью и у всех на глазах бесстыдно попивая нероссийское пивко, всё проспавший и не принимавший ни малейшего участия в облаве капитан ОМОНа говорил:

      — Маньяк ликвидирован в недостроенном здании номер 139 по шоссе Просвещения. Необыч­ное здание, мы в нем чуть не заплутались, но все признают — узловая точка! Лет двенад­цать назад там собирались устанавливать нечто более хитрое, чем циклотрон или синхрофазотрон. Академики хотели ловить протоны с позитронами, но у них ничего не вы­шло. Зато мы обезвредили в этом пространстве пре­ступ­ни­ка, а заодно спасли от замерзания при­е­хав­шего из Парижа поэта Костецкого. В Пи­тере Кос­тец­ко­го приняли с распростертыми объятьями, но этого известного и милиции записного бретера побоялись приютить у себя на квартирах. Ему пре­до­ставили для ночлега неотап­ли­ва­е­мое помещение на Пушкинской, 10 и солдатские шинели вместо одеял. Там он повздорил с приблудными бродягами и перебрался на окраину города... 

                                   

     Утром в газетах появились не всем ясные за­головки:

 

 

МАНЬЯК  УНИЧТОЖЕН

 

Что делал на развалинах

русский парижский поэт?

 

БОЙЦЫ ОМОНа УСПЕЛИ ВОВРЕМЯ

 

Поэт-бард чудом спасен от смерти!

 

СТРАННОГО  КИЛЛЕРА  БОЛЬШЕ  НЕТ!

 

 

     Правда, "киллер" совершил еще одно дей­ст­во. У Аркадия не было другого оружия, кроме самодельного газового пистолета, вернее, ком­би­нации газового пистолета с самострелом. В пистолете — метал­ли­чес­кие ампулы — бал­лон­чи­ки, похожие на пред­наз­наченные для си­фо­на. Каждый баллончик снабжался оп­лет­кой с ба­лансиром и рычажком и словно сам прев­ра­щал­­ся в газовый пистолет. Имен­но такими пис­то­ле­тами-сна­ря­дами мог стре­лять са­мо­стрел. В ла­бо­ра­тории это­му хитроумию не придали особого зна­че­ния. Послед­ствия не заставили себя ждать.

      Судебного химика, попытавшегося про­ана­ли­зировать газ, нашли мертвым. 

      Руководство умно возроптало и проводить иссле­дования не пожелало. Инженеры-электрики ра­­­зо­гре­ли до 2000 ˚С дно и стенки маленького бе­тон­ного колодца на полигоне. Специальный робот бро­сил туда ампулы.  

     

     Конечно же, о неудачном анализе ни борзо­пис­цам, ни, тем более, московскому начальству не докладывали. Однако генералы все-таки при­езжали. Были на Захарьина, на Екатерининском проспекте и даже на Литейном. В результате не­известных нам пертурбаций кое-что изме­ни­лось.

     Так, дело многострадального Игоря Леони­довича Фефелова наконец-то сдали в архив. Но вот незадача: через три дня копия этого архивного досье уже лежала на столе у Павла Косидовского.  <