Александр Акулов

 

 

Ч У Ж А Я

В С Е Л Е Н Н А Я

 

хроника эпицикла

Вольный  перевод  с  кси-крусского

    Эти тексты сняты с контрольного стержня бе­литного самописца. Самой пластинки с сю­же­тами нет. Она растаяла в вихрях предпоследнего конца света.

    Тексты дополнены популярными исто­ри­чес­ки­­ми очерками (ПИО), считанными с липтокристалла.

     Стержень и кристалл хранятся в субвечной ци­кро­теке: 4-я Д-сфера, 17-й градус оси, 16321-й предел.

     Отличия даруемого ими бессмертия от так на­­зы­ваемой подлинной жизни приборами не улав­­ливаются.

      Стоимость снятия одной  позиции —

2 000 000 000 000 (два триллиона) световых существований или

14 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 (четырнадцать кватердециллионов)  мжу­­лей.

     Настоящее изложение только рекламное. Оно со­кращено медицинской цензурой, а потому не опас­но для психейного здоровья. За до­пол­ни­тель­­ную плату вы можете менять судьбу прото­ти­пов и исто­рию.

 

ПОКУПАЙТЕ  АБОНЕМЕНТЫ  ЖИЗНИ!

 

H H H

 

Посвящается

Крысомандриту Четвертому

 

 

 

 

В стороне

 

... мира нет, и времени не существует. Не пре­давайтесь примитив­ным инстинктам! "Бегодул" — компас в море иллюзий! Покупайте повороты жиз­ни!

     Высоколобые! Заключайте охолам-дого­во­ры на любые сроки! Охолам-договор — спа­­сение от рутины! Не нужно каждый день одно и то же. Повторение — моральное самоубий­ство!

     Упадок динамических искусств в Аркаполисе... В дзета-тронной столице исчезли бе­­гу­­рес­коны... Долой спиранофильтры и крукс-про­цеп­то­­ры! Видеодромам метаплазменную начинку!

 

    Необъятная тишина в приемных Бюро тес­тов. Направо. Еще раз направо. Налево. Да. Озов идет в приемную несвободников. Третья дверь? Нет! Все правильно. Я добровольный не­сво­бод­ник: истек срок охолам-до­го­во­ра. Еще на­ле­во. Спасибо. Благодарю. А здесь? Несвободное об­щест­во? Как хотите. Да, на четыре года опять. С вами согласен. Впечатление полное. И впрямь показалось, будто я шел по приемным Бюро тестов. Очень удобно. Кому нужно тащиться в такое пек­­ло через город! Пере­борщили с искусственным клима­том. Маньяку приснились эти паль­мы и попугаи?! А здесь: нет-нет! Ошибаетесь, мадам! По­пугаи не резиновые, попугаи настоящие! Еще не испортили вам прическу? Гм.. Без прогулок обходитесь? И планета надое­ла... А кому-то надо­ели не­ве­со­мости и трассирующие внеорбиталь­­ные до­ли­ны...

 

    Директору Домициллу — привет! Нет, не имею понятия, что выбросила ваша рулетка. Ага, теперь вижу: остановилась и выбросила. Замк­ну­ла. Некий каскад. Табло. Строка... Ил­лю­зи­од­ром? Упадок динамических искусств? Хорошо, пусть упадок, но при чем здесь непространственная ге­о­метрия? Сами не знаете? Ах, вот в чем дело! ЧС! Быть тому, все равно в Сентре застой.

 

      Как пройти на дром? Нет. Благодарю. Мне служебный вход. О-о! Настоящий пу­стырь. Живописная свалка. Эти "змеи", наверное, и есть вышедшие из употребления спиранофильт­ры, а эти "амфоры" те самые крукс-про­цеп­торы. Здесь гораздо интереснее, чем в му­зее спи­ра­но­го­ло­гра­фии. Травка зеленеет, индикаторы блестят...

 

       Ар шел по набережной. В воздухе кружились поденки. Скоро их тела и крылья будут хрустеть под ногами прохожих. Когда-то точно так он шел в обратную сторону — на ил­лю­зи­­о­дром. Первый приход туда. По­денок не было — конец каллироя, первые числа ок­тавина. На пустыре тропические сорняки источали дур­ма­ня­щие запахи. Растения успели расползтись из разбитой оранжереи. В отличие от пальм, их ждала гибель... Еще бы... Здесь то и дело раз­даются слова:

 

ВНИМАНИЕ!  ВНИМАНИЕ!

ГОТОВЬТЕСЬ!

ТРИ ЧАСА

КЛИМАТИЧЕСКОЙ ПРОФИЛАКТИКИ!

    Тогда на иллюзиодроме Ведущий бродил по аппаратной, был чем-то недоволен, ворчал.

      — Гнать этих поэтов! — воскликнул он. — Правильно говорил философ Блатон: "Пииты суть издержки человеческого материала, духовные сор­­няки".

     Ведущий, расхаживая, мастерски обходил углы, выступы, перешагивал через КД- и МГ-ка­бе­ли, но все же рисковал сломать себе ноги и шею. Низкое полутемное помещение занимало весь этаж. На полу и потолке — мягкие тени. Агрегаты в се­рых блестящих чехлах похожи на нераспакован­ные экспонаты неведомой вы­ставки. Толь­ко у стены напротив входа — яркий свет. Работает устройство, похожее на архэ-мо­ди­фи­ка­тор. Ненавяз­чивые запахи мастик. По сто­лу, справа от остановившегося Ведущего, ползет че­ре­паха. Имитация или нет неясно. На то и иллюзи­о­дром. Возможно, во­об­ще иг­ра фотонов или электрино.

 

      Эта метаплазменная черепашка, — произнес Ведущий, переживет очередной конец света. Самое прочное в нашем мире приви­де­ния... Ведущий вдруг осекся и подозрительно уставился на Озова.

     — Зачем вам поэты? — чтобы замять неловкость, спросил Озов, не отрывая взгляда от черепашки. Она уже нашла выход с поверхности стола и сползала на полосатый чехол рядом стоящей установки.

     Вместо каскадеров, коровок, дающих спект­ры чувствен­ности.

      Отвлекшись от слов Ведущего, Ар Озов чет­ко представил вместо черепашки массу божьих коровок-поэтов, ползущих по стеклу...

     В этот момент черепашка сползала на наклонную поверхность чехла между двумя свисающими складками. Что ей надо? Она умеет пла­ни­ро­вать, как перышко… 

    Вот тебе коровки! Вживаясь в иллюзиодром, Ар сындуктировал на ближайший экран лист растения, на листе — группу тлей и черных му­равь­ев, поедающих сладкие тлиные экскременты.

   Откуда это? И здесь Ару вспомнилось сти­хо­творение из старого учебника:

           На равнине Листа Зеленого —

            расцветающий солнечный луч;

            к водопою идут мои сестры,

             как ходили всенебие лет.

    

            На пригорок выходят священники:

                                  Жертвуй мёду из солнечных сот

     за пустыней Озирис вопиет,    

           ключам  дышащим  

                               ищет проход...

      Тем не менее сколько Ар ни напрягал свою память, ему не удавалось вспомнить, в каком учебнике он видел эти строчки и когда он мог читать подобное...

      Ведущий не обратил внимания на экран:

      Индукторыне ангелы небесные. Они подобны мясорубкам, перемалывающим прими­тивные эмоции. А кому теперь нужны эмоции! Белый шум!

      — Эмоции от поэтов? — удивился Озов.

      Я говорю о других индукторах. Поэты еще хуже: по звуковым каналам завывания, по зри­тельным — ритмические волны...

     Черепашка давно ползла по полу в сторону ра­ботающего агрегата на свет. Не было возможности отличить ее от обычной черепахи.

      Через 50 лет это бессмертное создание сравняется по интеллекту с четырехлетним ребенком, а через 240 перещеголяет любого ним­фоида. У поэтов роста нет. Иногда выпустят мистерию у ассистентов волосы на голове стоят дыбом. Я сам однажды подумал, будто нахожусь в Зале чудовищ Музея жертв геноурбанизации. Так проняло.

     Вглядевшись в неосвещенную часть площад­ки, Озов обнаружил четыре массивных агрегата. На них были надеты не чехлы, а прочные и жесткие сетки. Вверху сетки закручивались в черные додекаэдры.

 

      — Тропоядерные пломбы, — указывая на додекаэдры, заметил Ведущий. Они охраняют син­­те­заторы неспящих. Короткие иллюзионстри­­мы здесь и делают.

ради сомнительного удовольствия минируют целый мегаполис! подумал Озов и спросил:

      — Короткие оттого, что...

      — Оттого что неспящие имеют дело с двадцатью тысяча­ми вариантов виденности. Кто бу­дет выбирать? Художники? Они не лучше поэтов. Хотел бы я знать, откуда эти мáлеры вообще берутся. Помешались на подделках полимер­ной перспективы. Одного варианта им мало, скре­щивают несколько. После просмотра RM-филь­мо­ти­­рона зритель не в состоянии выйти из зала, путает правую и левую сторону, верх и низ — хуже слепого. Ему и поводыря недостаточно. А вестибу­лярный аппарат?! Полторы ун­де­ли ле­чения!

      — А-а! — дошло до Озова. — Это не ваши ли художники устроили выставку "ПОРВЕМ ПРОСТРАНСТВО"?  Неописуемый фурор!

      А мне какое дело до застывших форм! — обиделся Ведущий. Пусть передирают в другом месте! Сломали, лопатобородые, два ап­­па­ра­та!

     А это что за перископ? спросил Ар, кивая на вертикально поставленную трубу.

     — Концентратор иллюзиодрома. Изготовлен Орденом неспящих.

Ведущий положил руку Ара на управляющий маховик с лимбами. Ар глянул в щель прибора... Живые роботы! Роботы двукрылые, че­ты­рех­­­крылые, шестикрылые... Ослепленный, Озов пе­­ревел один из лимбов. Появилась над­пись:

 

СССР

     Крас­ные и зеленые точки. Ту­ман. Плотный, рассеивающийся лиловый туман... Еще перевел ко­ле­си­ко. Гм... Города Ев­фра­та, улицы Паль­ми­ры, ле­са колонн среди пустынь великих... Далее. На дис­ке, за­ме­ня­ю­щем планету, — ко­лония не­под­виж­­ных разум­ных кошек. Каждая кошкавеличиной с египетскую пирамиду... Далее. Ар сам внутри пе­рис­ко­па. Нет ни иллюзиодрома, ни лимбов. Озов наблюдает сам себя, говорит с со­бой...

     Он понимает,  он ниппонец, и скры­ва­ется от кого-то в горах среди кустарника, ветви которого напоминают лозы винограда. А вот он же на втором этаже дома. Ниппонка забра­­лась в террариум, соревнуется в церемониях с агломес­ками. Нечаянно глянул в окно! Кого он видит! Эйхимбуркона!!! Свис­­тит вся округа. Озов или не Озов, осязающий себя герой откуда-то хватает полосатый шлагбаум и протыкает эй­хим­­бур­ко­ну мыслительный резервуар.

     На шлагбаумах-шестах, как на ходулях, герой идет по крыше аэрооската, бежит от толпы эйхимбурконов. Почему-то на всех них — полосатая форма игроков в пинг-понг. Мелькают сады, охраняемые гесперидами. Скри­пит шлак, пре­вра­щаемый в драгоценные камни на бесконеч­ных и запутанных садовых дорожках. Зве­­нят драгоценности-сно­видения. Ар-герой про­­ходит кувшинное море, леса-щетки. А-а! На небе за­прокинулась пасть крылатого дракона. Приблизилась. Мир лопнул.

    Через унделю на иллюзиодром явился чи­нов­ник из ЧС. Озов и Ведущий подошли к установ­кам неспящих — не к концентратору, а к четырем бездействующим агрегатам под тропоядерными пломбами. Перед установками сто­яло нечто, закутанное в зелёное покрывало. Формы этого нечто, похожие на трехметро­вый штатив с огромным древним фотоаппаратом, отчетливо вы­да­вали про­стран­ство­сдви­га­тель.

     Теперь синтезаторы будут ремонтировать без снятия пломб и вызова неспящих. Всё дело в правах Озова на управление сдвигателем... "Но в ил­люзиях ли дело?" — думал Озов. Слишком зачас­тили на дром сотрудники из Сентра НГ...

*      *

     В воздухе расцветал парад поденок. Вода и дорога еще оставались чисты. Отходил пер­вый закат. Ар Озов шел вдаль набережной. Внезапно до Озова донесся нераспознаваемый грохот, наподобие грома среди ясного неба. Возможно, это и был гром. Пройдя три шага, Озов заметил впе­реди фи­гуру Армагеддона.

    Армагеддон обернулся. Ару показалось, что где-то глубоко за печалью этого искусственно выведенного человека сияет тайное довольство.

   — Успешно прошел итоговый эксперимент? — поинтересовался Озов.

   — И да и нет, — развел руками Армагеддон, — пришлось оставить его неоконченным,    на левой руке Армагеддона не хватало двух пальцев.

    — Эти два пальца,  — усмехаясь,  произнес он, спас­ли Вселенную. Удалось вовремя спохватиться... Для того чтобы попасть в прош­­лое, нужно уничтожить настоящее со всем, что в нем находится.

    — Но это лучше делать локально, — заметил Озов, пора­зившись своей банальности.

   — Да, но образованная нами дыра в настоящем начала расти, на лице монстра мель­кну­ло ехидное лукавство.

     "Все-таки не зря этим человекоподобным пи­томцам колб и пробирок дают имена венери­анских тайфунов", — подумал Озов.

            Бывшие коллеги подходили к зданию Сент­ра непространственной геометрии.

       — Дыра растет и сейчас, хотя рост ее замед­­ляется...

      Глянув на корпуса исследовательского сент­ра, Ар обомлел: половина восьмого этажа пер­вого зда­ния была срезана словно бритвой. По­смот­рев внимательнее, Ар пришел в состояние непередаваемое: над восьмым этажом воз­вы­ша­лась абсо­лют­но черная громада, сход­ная с ци­кло­пи­чес­ким надгробным камнем. Сверху гро­мады, захва­­тившей несколько этажей, мирно торчала баш­ня с часами. Сосредоточить­­ся Озову не дал Армагеддон:

     Это черное прошлое, начал монстр,  — отличный строительный материал для будущего. Материал абсолютно прочный. Сооружения из него нельзя уничтожить ни тропоядерным, ни даже гравитационным взрывом.

      У входа прохаживался некто, похожий на че­ловека из Чистой службы. Заметив, как Армагеддон достает из кармана некий жетон, Ар не­бреж­но махнул блестящей зажигалкой и уверенно открыл ту две­рь, которая должна открываться. Три остальные двери забаррикадированы уже много лет.

     Далее следовал контрольный пункт. Ар миновал и его. Членистоногий контрόллер пробурчал неразборчивое и приложил средний палец к лохендрию во лбу, пытаясь нечто  вспом­нить.

      Армагеддон отстал. Человек из ЧС решил ис­пы­тать его жетон электринным устройством. По­ка шло выяснение личности Армагеддона, Озов прикурил своим "жетоном" плохонькую анимаретку и осмотрелся. У боковой лестницы сильно намусорено. Среди лиловых восьми­мер­ных призм, брошен­ных кое-как, рассыпались пачки мне­мокарт. Из этой кучи выбрался пу­шистый  котенок и потянулся.

      Армагеддона всё не было. Озов включил винтовой эскалатор: из стены выдвинулась глад­кая плита цвета прессованной воды. Мгновение — и Ар уже видит знакомую табличку, но не на дверях своего бывшего сектора, а на входе в Лунный зал. Ничего странного, если здание пе­ре­­кроила катастрофа!

     Озов нажал кнопку. Загорелся экран. В нем по­явились незнакомые безбровые охранники с недобрым взглядом. Что делать?  Но вот дверь открылась, и перед Озовым — детское лицо вечного аспиранта Да-Плютена. Препятствий уже нет, если не считать обычных санитарных шлюзов с пылесосами, антибузами, ионными душами и прочей прелестью. Наконец сверкнула бронированная заглушка комнаты-сейфа. Озов вошел в святилище.                                                                   

     На столиках множество флаконов с эликсирами, абиландами, притретонами, банки с орондой, кастандой, посвентой. Стакан с юпитерианским коктейлем гордо выделялся из этой армады асимметричной формой.

      Блеск и сияние ударили в глаза — Ар не сразу заметил робота Аметиста, лежащего на ши­карной перине. Стало душновато. Уже давно

Ар не дышал воздухом с избытком криптона и ксенона!

    Ассистенты-телохранители смерили Озова над­менными брезгливыми взглядами из-под лу­но­по­добных масок и с ужасом уставились на озов­ские сандалии... Новые ассистенты в пошлых карнавальных масках. А сколько напыщенности и пижонства!

     Натянув для их успокоения ритуальные бахилы-пузыри, Озов подошел ближе. Аме­тист уплы­вал в область блаженных се­ми­мер­ных сно­­видений.

      — Ты уже защитил степень вахмистра? — обратился Ар к Да-Плютену, поскольку знал: простые работники науки не имеют права обслуживать отходящего ко сну робота.

 

И-и-и-и-и-и-и! Щелк!

Куда это? Куда?[1]

    Наверное, плирус не тем ребром вставлен... Какое дело до дурацкого вахмистра! Ведь гораз­до лучше семимерные сны робота! Так! Кое-что поменяем. Луч плайзера чуть не расплавил обшивку. Щелк! И-и-и-и-и-и-и-и-и! Узкая жел­тая полоса. Поворот. Ухнули в никуда три яруса. 

      Возник первый ПИО...

 

 

*     *

 

      А этот "ПИО" больше подойдет для вундеркиндовКто заинтересовался, может полистать Приложение или вставить куда надо и нужным ребром "плирус"… 

 

                  

                                                  

ИГРА СО СПИЧКАМИ

 

 

     Подёнки продолжали кружиться, набережная под­­­­­ходила к концу. У маяка, недалеко от Сентра, Ар заметил Армагеддона.

      Успешно прошел итоговый эксперимент?

      Интерес понятный. В самом деле! Варану  под хвост эти годы?!

 

Мардопол

 

Один или полтора шага от формул Да-Плю­те­на до триумфа-катастрофы, сколько в них от Аметиста — неважно, долгий шаг — это мат. А если бы Мардопол не набрал кружок вольного творчества из монахинь, не бе­жал из-за этого с Суматры? Этот полиплогический вопрос, психолический, психофизический мифический... Роботам на смех! Аметист проверил у всех на виду нарочно: нет мира физического, нет мира биологического — одна психика и гекатомбы выдумкам...  Но не представить, как в этой Пуа уст­раивают слежку за быстрыми снами... Иновре­мя и не надо получать: оно и так есть. Совсем ря­дом, близок локоть, слишком близок. Мыльные пузыри времен друг в друге... Мир Пигмалиона — много Пигмалионов было до нас...

 

                                                                                Вот теория заменительности Хризопраза, а вот — концепт релевант­ности Эвклаза, преконтер обратимости Аквамарина... А куда исчез­ли пре­­знаменитые Цигельштейны, Дункельэкели и Шта­уб­саки?                                                          

 

 

  Всплеск. Из желе экрана блеснули глаза Мар­до­по­ла. Как он посме­ялся над наивностью теоретиков: эти Аметист с Да-Плютеном — Мефисто­фе­люс с Фаустусом... Да, страна Пуа — сверх­ве­ли­кая держава. Там могут всё, но не имеют пра­ва собственности на сновидения.

       — Завтра?

       — Да! Сегодня еще иллюзиодром.

       Экран застыл.

А интересное распределение обязанностей! Одни спят и, сами того не зная, изготавливают снофильмы. Другие наслаждаются про­смот­ром и всю жизнь бодрствуют! Даже кас­кадеры подобное не предоставят. Еще тот способ снять слив­ки и отснять их.

      Пусть и бежал Мардопол из-за неких фантазий — кто сомневается в утечке умов и языков! И нет возмездия: в управлении Марса род­ствен­ник, в Межпланетной лиге — другой... А сорок геелет назад? Убили бы из-за угла или подложили бы в клокомобиль престентную секс-мину.

 

Пуанские примеры

 

1.                      На Суматре все шло без вопросов.

 

2.                      Сдвиги пространства связали с ментальной стряп­ней. Выдавали авансы наслаждения и удо­воль­ст­вия.

 

3.                      Пациент Б. выскочил из феноменального мира. Стимуляторы сняли. Пациент Б. не вернулся.

 

4.                      Включили психотерапевтическую установку "Або". Исчезли: установка, 35 пациентов, процедурная, приемная.

5.                      Возникли вопросы.

6.                      Перешли на фаршированные чувства, про­­ливные восприятия, насадочные способнос­ти.

7.                      Пациенты К., Л., М. окуклились... Когда выве­лись, никто ничего не понял: все они переменили пол на противоположный.

8.                      Астронавт О. вернулся из дипротического полета. Вернулся и наз­вал свою жену Мэшураву Машей и многое-многое по-другому назвал...

 

Эксперимент

 

      Неплохо посмотреть реатиновые записи. Осо­бых купюр быть не должно.

Мардопол. (Достает из кейса пакеты с черными ку­би­ками.) Хрононоситель антрацит трехсот­миллионолетней давности. Лучше нефть, но один её грамм стоит полтора биллиона кавриков... Конечно, появится прошлое Земли, но не того участ­ка гондира, мимо которого она проходит.

     Аметист, Да-Плютен (Хором.). У-час-ток! Раз­ве бывают в космосе  у-час-тки?

 

      Мардопол. Называйте как хотите. Все подавай вам непространство.

 

      Армагеддон. (Несколько раздраженно.) А не проще ли носители взять в другом музее?

 

      Мардопол. Да не украл я антрацит. Дру­гой музей? Музей культуры? Ближние 6 мил­ли­о­нов лет просвечены! Окажемся в лапах Вечной цивилиза­ции... На час назад пожалуйста! Можем вернуться и на день назад. А зачем это нужно? Будущее? У вас есть его носители? Если есть, спра­шивайте разрешения у Дельф.

 

Мардопол расхаживает по комнате, что-то проверяет, оценивает. Будто помещение для него мало. Суматриец поводит ноздрями — станина уловителя времени пахнет краской. Вот он заставляет охранников еще раз отодвинуть от нее приборы.

    Армагеддон ходит с нахмуренным и озабочен­ным лицом. В руке он держит прозрачный пакет с антрацитовым кубиком.

    Аметист и Да-Плютен опасливо косятся на страш­­ное нагромождение агрегатов. Скорее все­го, во всех этих трубках, радиаторах, энергоиз­лу­ча­те­лях, пляшущих огнях экранов и кнопок теоретики мало что соображают. Армагеддон отстраняет их от пульта управления, а суматриец выстав­ляет вон за прозрачную обо­ди­совую дверь, где уже толпятся сотрудники Сентра и журналисты.

      Охранники разгоняют скопление народа за дверью. Остаются только Да-Плютен и два журналиста.

     — Быть жертвами их прямой долг, — указывая на журналистов, бормочет Мардопол, — тем более они — те же службисты, а собран­­ная ими информация будет известна остальным через полвека.

На столике уловителя — первый антрацитовый кубик. Запущены вспомо­гательные системы — кубик поднялся в центр сферы, повис в особом роде макуума. Никакие внешние поля, кроме заданных, не способны достичь антрацита: им понадобился бы путь в 900 миллиардов световых лет. Излу­чения самой сферы проникали в лабораторию почти мгновенно.

 

     Суматриец отошел в сторону и скомандовал. Журналисты навели камеры, Армагеддон снял пре­дохранительный колпак и нажал на рычаг.

     Кусок угля покраснел и начал слегка дымиться. Пространство внутри сферы остеклянилось, по нему пробежали синеватые полупрозрач­ные волны. Зарябило в глазах, возникло ощу­щение головокружения... Армагеддон уси­лил на­водку и утопил кнопку транскриптора психичес­ких предпозиций. В светящейся сфере про­изошло нечто вроде взрыва. Уголь исчез. Понеслась звуковая ка­ко­фония с доминирующим "пу-бу-бу, пу-бу-бу, пу-бу-бу..." В нос ударил смрадный запах. Сфера сделалась илисто-се­рой, и из нее хлынул водопад зловонной жидкос­ти — поверхность сферы детектировала во внешнюю сторону. Могло произойти наводнение.

     Мардопол передернул структуроискатель: в зоне видимости появились тускло освещенные неровности и пятна.

      Мы вышли в ночь. Перед нами раститель­ность в лунном свете, — объявил ближе всех стоящий к сфере суматриец, стряхивая тину с ботинка. Сейчас сотрудник переведет на день.

    Через несколько секунд появился сквозняк, свет, ударила волна незнакомых запахов. Поч­ти минуту все созерцали приятный ландшафт с вос­ходом солнца, не похожий на рисунки палеонтологов. Ни озер, ни болот. Да, в предыдущий раз Ар­ма­геддону не повезло.

 

     Ландшафт заволокло, он превратился в черную массу, безбольно вспыхнуло ярче тысячи солнц, из аппаратуры повалил дым. Чернота быстро чередовалась со вспышками. И здесь суматриец совершил оплошность: выключил рубильник. Ко­­­нечно, выходящая из тьмы света черная масса не исчезла. Она начала угрожающе увеличиваться в размерах — зато прекратились мелькания. Ничтоже сумняшеся Мардопол перевел рубиль­ник в прежнее по­ло­же­ние: дым повалил еще сильнее.

     Черная масса съела два агрегата. Пульт отключился. Выхода не оставалось Армагеддон схва­тил энергорезак и направил его луч на тран­скриптор. Масса словно бы остановилась. Ар­магеддон ударил по ней лучом, но луч отразился, превратился в черную нить, ре­жущую стены лаборатории насквозь... В зияние с криками "пу-бу-бу",  "пу-бу-бу" устремилось откуда-то взявше­еся страш­ное летающее существо, за ним другое, третье... целая стая. Это были не насекомые, не птицы, не летающие ящеры! Вдруг Армагеддон заметил: его пальцы превратились в одно общее с массой; оторвать их не было возможности — перехватив другой рукой резак, он отрезал себе пальцы.

     Масса продолжала более медленно, но расти. По расчетам Аметиста через несколько часов ее рост почти прекратится.

 

Остановка

                                                                                    На черную громаду не действовали про­стран­ствосдвигатели. И Озов опять оказался в секторе микровремени, но сотрудников не прибавилось: Армагеддон исчез — Ар был последним, кто его видел. Вот реставрация мы­сле­вос­при­ятий Ара.

      И чем реже я бывал на иллюзиодроме — тем более превращался в иллюзиодром Сентр, Аркаполис, весь остальной мир. Аметист "читающий" абсолютно все издающееся — принес копию заметки под названием:

 

Ядовитые моллюски

парят над Артазинским

водохранилищем

 

     Я прочитал:

 

     ...на рассвете четвертого дня третьей луны вблизи зазуна ИТЗ-3 над туристами пролетела группа странных объектов. Через день, тремя стадиями восточнее похожие, объекты заме­тил служащий омег-офиса. Это —  жи­вые существа, однокрылые, каждое — величиной с человеческую голову. Вскоре рыбаки вы­тащили такое существо сетями из воды и принесли на Артазинскую би­останцию.

     Оно очень неприятно по внешнему виду, име­ет огромное, но тонкое и прозрачное кры­ло, на­­подо­бие паруса, кроме того — живой ракет­ный двигатель, выпускающий струю пены или воздуха.

    Животное относится к неизвестному классу моллюсков. Летающий мол­люск защищен не пан­цирем, а ядовитым слоем слизи. У рыбаков и биологов на руках появилась экзема.

— О — о — у! — издал звук Мардопол, глянув на изображение моллюска.

  В этот момент раздался сигнал вызова: меня просили в 14-ю прием­ную.

В приемной у стены стоял Ведущий с иллюзиодрома и почему-то держал­ся двумя пальца­ми за штору.

     — Я вынужден опять просить о помощи об­щест­во неспя­щих, — заявил он.

  Ведущий поднял штору и указал рукой на небо. Там плавали цветные облака. Облака медленно вытягивались в нити, сжимались. Я почувствовал что-то очень знакомое. Где-то внутри меня зазвучал шум моря, раздалась как будто музыка, душа воспарила.

     — Это сюжет нашей новой абстрактной поста­нов­ки, — пояснил Ведущий. — Но дело не в этом. Мы начали делать фантастическую изопье­су, сняли эпизод о поломке политической рулет­ки... — Вот этот эпизод! —  произнес Веду­щий и протянул свежий номер информационного вестника "Упаникалампот".

 

Бросились в глаза набранные крупным шриф­том фразы:

 

НА  МАРСЕ  СЛОМАНА

РУЛЕТКА

ПОЛИТИЧЕСКИХ  МУТАЦИЙ.

 

РАЗГОРЕЛИСЬ

СТАРЫЕ  МЕЖВИДОВЫЕ  СПОРЫ.

 

НИМФОИДЫ ПРАВЯТ БАЛ...

 

Рядом — совсем другое неприметное сооб­ще­ние. Я взглянул на него и словно почувствовал удар током...

     

      ...звездолет вольного города Лоски чуть не столкнулся в окрестностях планеты Нептун с некосмическим металлизованным агрегатом. Этот агрегат выпал из иного мира прямо на глазах эки­па­жа...

      Меня поразил маленький цветной снимок — он мгновенно напомнил мардополовские чер­тежи аварийного ла­за времени! Экстренный вы­вод объектов из настоящего в прошлое...

    — Нептун! Нептун! — воскликнул я. — Что означает слово "Нептун"?

       Ведущий меня не понял.

      — Это корабль Лоски, — прошептал я, — их капитаны не придерживаются Конвенции...

      — Нептун? — призадумался поднаторевший в разнообраз­ных арго Ведущий. — По-мо­ему, это область более дальняя, чем сфера склад­чатых галактик, Плутон — уже зеркальная граница вселенной...

Я опять заглянул в вестник:

      ...звездолет, несмотря на протесты муния бе­зо­пас­ности, принял таинственный объект и, дви­гаясь с тройной переведенной скоростью света, достиг земной базы к семи часам трипланетного времени...

     — Тройная переведенная скорость — на самом деле 10300 переведенная скорость, — пробормотал я. Этот сленг я уже знал прочно.

      — Но почему корабль оказался именно там? Хитрые задачи у этой Лоски! — вдруг озарила меня мысль... О Аполлус! Только теперь я вспом­нил о проблемах Ведущего.

     А не набежали ли на хронометрах иллюзио­дрома лишние минуты? Не мог ли кто изготовить копии кристаллов? задал я вопрос.

     Теперь похоже, озарение стало приходить к моему собеседнику.

     — А как здоровье Калипсида, — продолжил я, по ассо­циации думая об Армагеддоне.

      — Апокалипсида?? Он исчез!

 

 

     Не прошло и часа: прозвучал сигнал ново­го вызова — на этот раз из 1-й приемной. Мардопол вышел и вернулся. В руке он держал странную бумагу с водяными знаками и черными гепардами... Де­ам­бу­лак­рум ноли — тангере!![2]  Это из ЧС! Я еще не сошел с ума!

      Запрос...

 

МОЖЕТ ЛИ ЛАБОРАТОРИЯ ВРЕМЕНИ

УНИ­ЧТОЖИТЬ  ВСЕЛЕННУЮ

ИЛИ СОЛНЕЧ­НУЮ СИСТЕМУ?

 

 

     Всё обещало юмористическое собеседование.

     Но не тут-то было! Мардопол и Да-Плютен в один голос заявили:

     — Уничтожить мир, а тем более Гелион — ничего не стоит.

     — Раз плюнуть! — выпалил Да-Плютен.

      "Кто передо мной, люди или нимфоиды?" — подумал я и, предвидя бесполезность полемики, начал ненавязчиво напирать на практическую сто­рону дела:

 

     — Вы думаете, сама ЧС додумалась до запроса? В запрещении опытов заинтересованы исключительно Дельфы!

     При последнем упоминании Да-Плютен слег­ка порозовел, затем сильно побледнел, а Мардопол сказал:

       — Гы...

     После чего он произнес необычно длинную и назидательную словесную арабеску. То, как он судил ни о чем и обо всем, делал ложные намеки, соз­давал важность неважному и неявность явному, вплетал в сообщаемое произноси­мые полушепотом неприличные словеса и кол­­­лет­рей­ский сленг, го­­ворило, что боль­шую часть своей жизни Мардопол провел в интел­лек­ту­аль­ных кабаках и финтишкетских бегуресконах. Так и повисали его сло­­ва, со­вершенно обтекаемые, пы­лефлю­идонепроницаемые, но бес­связ­ные. Он не спеша достал суматрийскую ани­магару и про­должил:

      — Да... если... ну... конечно, домикало доне­же егда зрак... здесь не Суматра, но в делах зело важных... Хм... Пых-пых, — Мардопол затянулся анимагарой и коснулся рукой своего мощ­­ного подбо­родка. Есть особые методы; кол­лега ваш Н а в в и р и д о н — не кремень. Мы не из свободного мира. Мы, наввириняне, — особая народовосьц — народовосьц почтовых ящиков... Для чьих-то бры­кал мы прозрачны... Обаче очима смотриши лукавне прещение узриши. 

     Это речь! Обозвал Армагеддона Нав­ви­ри­до­ном, а нас — наввиринянами...

      — Пусть скрыть мы ничего не можем, но  скрывать нечего! — вста­вил я.

 

      И Да-Плютен, и Мардопол продолжали ут­вер­ждать: не очень давно вселенная была на во­ло­сок от гибели, и подразумевали не­удач­ный опыт.

      Мардопол ссылался на вероятность цепного инвертирования и привел в пример явление оло­вянной чумы и венерианской молекулярной про­­ка­зы.

 Меня поддержал Аметист:

     Вселенная неуничтожима, а неуничтожима она потому, что ее не существует. Она такая же выдумка, как грань куба, не имеющая толщины. Попробуйте отнять у куба не имеющее толщины — то, чего нет.

Робот махнул рукой — и на стене обна­жи­лся гигантский экран, на котором затанце­вали фор­мулы гипергеометрии. Выплывающая симфония смыслов обозначила надмирное кре­щен­до, экран стал трехмерным, занял по­ловину зала, появилась устрашающая модель строения ка­жимости. Щелчок и посы­пались следствия. Робот еще раз махнул рукой — на экране зажглось:

ПЕРЕВОРОТЫ, РЕВОЛЮЦИИ,

СМЕНА РЕЛИГИЙ, ВОЗЗРЕНИЙ.

ОБМАНЫ ВОСПРИЯТИЯ — ПРЕЖНИЕ.

 

 

  Утверждениям роботов придают наибольшую весомость. Поэтому пришлось убрать слова: "перевороты", "революции". После мно­гих исправлений мы оставили только фразы типа:

 

ШАНСЫ УСКОРЕНИЯ                                  ПОЛИТИЧЕСКОЙ ДИНАМИКИ.

 

УСИЛЕНИЕ СКРЫТЫХ ТЕНДЕНЦИЙ.

 

     Посторонних специалистов власти вызывать не собирались, поскольку не хотели давать объяснений черноте в корпусах Сентра.

     Ее совершенно правильная геометрическая форма выглядела замкнутой об­лицовочной поверхностью...

     Свидетелей катастрофы оказалось немного: около двух тысяч человек. В момент итогового опы­та у здания находились четыре пе­ре­движ­ные стан­­ции ЧС. Необходимый властям Сеанс состоялся прямо на улице. По Аркаполису таки по­ползли смут­ные слухи, но до слухов службе не было дела.

     Однако кому-то было... Пересекая площадь, я заметил на себе чей-то взгляд. Ко мне подошел субъект, похожий на монаха-ате­ис­та. С лег­ким расшаркиванием и миной, полной выразитель­ности, он вручил мне фиолетовый конверт. Не успел я прийти в себя, как субъект сел в вер­томобиль и скрылся за небоскребами.

    Минуты три я терпел. Затем вскрыл конверт. Из конверта брызгнула учащаяся синим светом субстанция и выпал вызов в дельфий­ское консульство.

 

Р е к а

 Конверт лежит на темной, матовой по­верх­нос­­ти стола. Н-н-х-у-у: от конверта или от блан­ка в нем исходит тонкий неопределенный запах... Что я вижу! Волнистые узоры конверта вписались в волнистую текстуру крышки стола! Тонкий, неопределенный, лиловатый, нет слов­но голубоватый запах... И даже не запах, а малоуло­­вимое напряжение. Отодвигаю конверт даль­­­­ше... Бе­ру и кладу на полку. Но от конверта ли все это исходит? Мо­жет быть, от темноты за окном? Тушу свет.

    

     Завтра в Дельфы. Тени на потолке беззвучно говорят: "Завтра в Дельфы". Шевелятся черные лис­тья, отражение ветра задувает тайники мыслей. Снится шепот потолка. В зазеркалье черного окна облизываются две крупные звезды, а третья звезда медленно движется, ко­собрюхая, начинает увеличиваться, потом уменьшается... Квлонн... Я открываю глаза: нет черноты, ярко све­тит лампа, ослепляет, но я чувствую: сплю; могу себя ущип­нуть, но это чепуха, уже пробовал много раз; поднимаю еще одни веки: вижу, облизываются две круп­ные звезды, а третья прядает ушами... Еще од­ни веки: сплошная волнистая синь, кто-то чита­ет инструкцию неслышным, но твердым голосом:

     ...обычное место трансферации 1423-й ярус 742 квадрата в окрестностях чердака сооружения ОИ-16-27 и сетчатой площадки для игры в бло.

     ...нужно учесть, вблизи на указанном яру­се протекает река Айпейя (осторожность!), за сооружением ОИ-16-27 проходит воздушно-пон­­тон­­ная железная дорога — источник недоразумений и причина несчастных случаев...

     Пункт двенадцатый. Прононния разрешены на чердаке сооружения. Быть спокойным. Глубоко не дышать: не исключено вдыхание боль­ших ко­личеств серебристой пыли.

     Пункт тринадцатый. При облаве скрываться в густых зарослях карбокрачи между рекой Айпейей и оградой площадки для игры в бло. Дежурные эйхимбурконы оберегают униформу от ост­рых колючек карбокрачи и никогда к ней не приближаются.

     Пункт четырнадцатый. Никогда не спра­в­­лять по­треб­ности на чердаке (серебристая пыль, возможность появления других трансферантов).

 

     Пункт пятнадцатый. Река Айпейя и вентиляционные щели не имеют дна. Ниже первого яру­са кончается отсчет правильных локусов восприятия.

 

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .    

 

                                                     

Пункт сто сорок первый. В течение светового дня следует воздержи­ваться от питания. Поедание душ туземцев осуществлять только в ночью. Нельзя съедать души целиком! Необходимо оставлять хотя бы 1/10000 часть. Во время так называемых сновидений души ту­земцев довольно быстро восстанавливают­ся за счет подключения к своим параллельным жизням.

 

Что это? Упали веки. Тону в огромной реке. В ее русле не  вода, не жидкость течет... Плыть в подобном не удается... Оно легче всего, непрозрачно... Падаю вниз. Волны накатывают на вол­ны, и в промежутках раздвинувшихся волн иногда что-то мелькает. Лечу вниз, но медленно, не ускоряясь... А пузыри! Пузыри волшебные фонари! Среди тёмного блеска мгновенные сны. А — у! Всплываю в Саргассовом море. На другом конце Земли. Но нет! Нет! Это не водоросли, не острова. Это волны рисуются в волнах. Течет река вперед и назад, вверх и вниз. Творит берега, предметы и воздух, мысли, чувства, желания, образы. Я река впереди и поза­ди, вблизи и вдали. Я повсюду река, но повсюду разные волны. Волна волне не равна, волна вол­не — война, волна с волной в волне, волна с вол­ной в реке.

 

    Сон ли это?

 

 

                                                     

 

Д Е Л Ь Ф Ы

 

Отправление

                                         

Подобный конверт получил и Да-Плю­тен. То ли на нас пал выбор жрецов, то ли от нашего присутствия в Аркаполисе стремились избавиться. В суматрийском Сентре не менялось ничего! Неспя­щие менее опасны, чем просто бодр­ствующие!

       Дельфийское консульство как будто помещалось в одном из корпусов Универ­ситета вто­рых профессий, напротив филиала Всемир­ного музея копий, но Да-Плютен рекомендовал на­пра­виться не туда, но — в про­тивоположный конец города — к небоскребу с лабиринтом.

     У входа в этот лабиринт уже пару тысяч лет красовались статуи двух человеческих ске­летов. Над шестиметровыми статуями горела надпись:

ВСЕМ,  КРОМЕ САМОУБИЙЦ,                           ВХОД   ВОСПРЕЩЕН!

Подобное перетолкование вызова меня не устраивало. Все пути ведут в Страну Желаний. Почему бы не выбрать самый длинный?

Да-Плютен поневоле согласился со мной: у аппарата, вызыва­ющего клокомобили, сто­я­ла ог­ром­ная очередь, а на "колбасах" и "насосках" при­­шлось бы добираться с четырьмя пересадками.

      Мы предпочли более длительный путь в Дельфы долгому пути внутри города.

      Пройдя пешком, через 15 минут мы оказались рядом с университе­том и через зал ин­фор­мации вошли в приемную консульства. Это была круглая, необычно освещенная комната. Без ламп и других светильников, но на потолке четко вырисовывались наши тени. В центре комнаты на­хо­дился столик с вечными газетами. Из-за стен и дверей не доносилось и признака  жиз­ни. Не произошла ли ошибка? И вдруг мы выяснили: не отворялись не только те двери, через которые мы хотели пройти дальше, но и те, через которые вошли.

     Словно по команде, мы взялись за газеты и в первых пробежавших текстах прочитали нек­ро­логи о себе. В заметке под названием "Они во­шли в лабиринт" мы с Да-Плю­теном совсем уж по-дурацки прославлялись как деятели на­уки, оставившие эксперименты, опасные для но­о­и­дов, и особенно для людей.

Рядом с газетами лежала стопка "Памяток отъезжающим в Дельфы". Да-Плютен взял одну из них и принялся ее внимательно изучать. Вы­яс­нилось, эти брошюрки индивидуальны: следу­ю­щая, похоже, предназначалась мне и отличалась от других, как остальные друг от дру­га.

 

 

 

     Взглянув на первые две страницы, Ар сунул это издание в карман: последний день он числился несвободником, находящимся в сво­бод­ном обществе, и в последний раз мог тасовать экраны газет. Далее у него такое право изы­ма­лось. Он понимал, ничего нового под луной не происходит, но навязчивое ощущение последних событий требовало некоего дальнейшего дле­ния...

 

 

Двери открылись в том месте, где пару минут назад была совершенно гладкая стена. Мы узрели хмурого старичка с удивительно асимметричным лицом. Нас пригласили  внутрь.

     — Насколько мне известно, вы достаточно проинформированы, — произнес старичок. — Соглас­ны ли вы дать обет отречения от родины, семьи, государства и другие обеты?

      — Да! — ответил Да-Плютен, уже готовый ко всему.

 

      Для Озова пресловутые родина, семья и государство почти ничего не значили, но любое проявление насилия, даже и противополож­­но­го рода, вызывало недоумение и протест...

 

      — Лучше обойтись без обетов, — ответил он. — Тем более...

     — Вы не сможете удостоиться и младшей ступени по­священия, — перебил Озова старик, — никогда не узнаете сути дельфийских  таинств...

     А если я соглашусь со временем?

     — Согласие должно даваться сразу. Я сожа­лею, что вы его не даете.

     На переходе к расположенной на крыше здания стартовой площадке Озов с изумлением застиг последнюю паражену Да-Плютена. Она восполь­зовалась форс-воз­можностями и сумела сюда проникнуть. Ах, это существо тринадцатого пола согласилось на проведение Сеанса.

     От неожиданности Да-Плютен окаменел: на­вер­няка он распрощался в душе со все­ми окончательно и навсегда. Озов знал, та­кой онемевающий вид Да-Плютен принимает, когда взбе­шен.

     Озов прошел в таможенный отсек. Таможенника правильнее бы наз­вать конфискатором. По­могая пассажиру переодеваться в диковатые по­лу­античные-полумарсианские оде­­­­­я­­­­ния, он заодно производил и личный досмотр.

 

     "Интересно, а как отнесется к досмотру Да-Плютен?" — подумал Озов. — Ведь он — свободник. Правда, сейчас он прощается с несвобо­дой. Ну и пертурбация! Не слишком ли мутен за­вернувшийся поток освобожденности? Один оса­дочный ил. Зачем все это? Для чего потребны не­­сусветные заботы о Доме, Быте, Чувственных Влече­ниях, когда гораздо проще заклю­чить Договор? Количе­ство свободы от подобной не­сво­бо­ды только уве­личивается!"

 

 

    Если не все переврано в доступных криптах памяти, Озов четыре раза по прихоти менял формы Договора, оставляя мелкие свободинки. Последний раз этопятнадцать часов в двадцать дней прогулок по далекой горной местности, тридцать часов секретного канала "аб­со­лют­ной" информации. Остальное — не на его балансе...

     "Конечно, дикое общество имеет права на су­щест­вование, — рассуждал Озов. — Оно и необходимо: настоящее существует оттого, что его остов — невырезанное прошлое. Всегда сохраняются Био и Род, Феод и Меркуп, Ном и Мегон. Одно в оболочке другого, другое — из кирпи­чей третьего, но все мертво, пустая форма, грехопадина раеизгнан... предыдущее разграфление последующего. Но глав­ное — это тонкий слой между Тем и Тем, который не Тот и не Тот, свобода в себе, желающая себя уничтожить и не-желающая... скользкий слой между корой и древесиной, терь­мо в проруби... стремление нуля,  пожира­е­мое алч­ными единицами. Жаль, начать с нуля не позволено черным прошлым.

     Душа — это тонкий миазм..."

 

    "Однако, досмотр!" — пришло Озову в голову. Таможенник с кислой миной  вы­­­тас­кивал памятку из кармана брошенной курт­ки досматриваемого:

     — Уже всё помнишь? Не оставлять? Озов про­бор­мотал нечленораздельное.

"Во всяком случае, не ты главный до­смотр­щик", — думал Ар.

   Смысл вопроса до него не сразу дошел. Без дальнейших разговоров таможенник сунул всю озовскую одежду вместе с памяткой в мусорную печь.

 

     А вот и Да-Плютен. Таможенник отобрал у него саквояжик, высыпал его содержимое на стол. И среди этого имущества ничего, кро­ме книг по НГ...

Не найдя криминальностей, как-то: документов, оскрезонов, сувениров, фотографий, сно­писем и прочих атрибутов ненужных привязанностей, таможенник одобрительно крякнул. Судя по все­му, он был наемником, а не дельфийцем.

 

 

 

    По звонку явился второй таможенник, уже с деловым интеллигентным прикидом. Разумеется! Не гля­нув даже на названия, он швырнул все да-плютеновские кни­ги в печь. На столе осталась лежать памятка.

 

4 П у т ь

(из восприятия Ара Озова)

 

     Через минуту непрезентабельное летающее блюдце понесло нас за тысячи стадий. Посадку совершили в степи, далеко от современных  Дельф.

 На небе сияли три несерийных солнца. Мы вышли из тарелки. Повину­ясь незримому уп­рав­­лению, она тут же взмыла и исчезла.

     Оглянувшись, мы заметили шагах в двадцати от нас человека, стояв­шего у клокомобиля. Новый таможенник уже дельфиец сопровождал нас далее.

  В клокомобиле я глазел по сторонам. Да-Плю­тен углубился в повторное изучение памятки. За степью дорога шла мимо руин Биплогического завода и Огненных полей. Я вспом­нил опи­санную в энциклопедиях и уче­б­­никах эру Опеки, когда человечество не могло су­щест­во­вать без этих пла­менных водоворотов. Сейчас на полях непрерывно вырастали гигантские яще­­ро- и краноподобные фигуры, распадались, вновь по­являлись в другом месте. Когда они вырастали группами, возникало ощущение разговора ги­ган­тов друг с другом.

     Огненные поля кончились. Их источник зна­ме­нитую Башню грома — я так и не увидел. Впереди показались Дельфы. На небе — ни облака. Три солнца выстроились в одну линию.

     Я взял у Да-Плютена его памятку, но не открыл. Меня захватила панорама: Дельфы походили не на город, а на море, по которому разбежались корабли и маяки.

 

 

      Клокомобиль остановился у огромных зда­­ний, весьма похожих на египет­ские пирамиды. Далее движение транспорта запрещалось, но со всем обозримым не вязалось ни хождение пешком, ни поль­­зование летающими ковриками.

     Улиц не существовало, весь город спланировали так, что с любого места виделась часть открытого горизонта и повторяющийся букет раз­новеликих зданий: от зданий-башен, зданий-гор, шарообразных зданий­-­пла­нет до дачных до­миков, шатров и палаток. Часто одни здания сто­яли на других, на первый взгляд более хруп­ких.

 

      Дельфы — город неправдоподобия. По словам таможенника, некоторые из дворцов и острошпильных башен макеты, предназначенные для создания обстановки, способствующей раз­мыш­ле­нию. Колонны и фили­гран­ная облицовка других сооружений  яко­бы фальшивы, но мы не могли отличить "воз­душные" постройки от действитель­ных.

    Город зиял пустотой. В нем жила тишина. Вспыхивало осторожное эхо наших шагов и, проходя туловище безмолвия, словно касалось не­ба.

Мы находились не в каких-то Дельфах, но в Дель­фах междумирия, в устье квадриллиона Дельф.

  Подошли к розоватой стене одного из зданий. Таможенник произнес неразборчивый пароль в трубу, проходящую все сооружение нас­квозь. Стены рас­пах­ну­лись подобно воротам, и мы вошли туда, куда когда-то собирались — в лабиринт. Меня поразило довольно тусклое ос­ве­щение, неухоженные слегка заплес­не­ве­лые сте­ны. Пол — это что-то вроде текучей дороги, текущей во все сторо­ны и неизвестно куда, а перегородки лаби­рин­та спокойно сдвигались и раз­двигались, беззвуч­но и не­весомо перебегали. Воз­никло ощуще­ние пребывания в одной и той же крипте с пля­шу­­щими сте­нами, пля­шущими наподобие изо­­бра­жений на экранах. Некогда я слышал, такая система используется для кар­тинных галерей и библи­отек: пол в галереях ос­тается не­под­виж­ным, а стены движутся и скла­ды­ва­ют­ся гармош­кой. Находясь в кресле, можно осмотреть це­лый марсианский музей. Но сейчас этот комфорт казался сом­ни­тель­ным: от стен ла­би­рин­та исходил сладковатый за­пах, они бы­­ли од­новременно и источниками света, возникло ощу­­щение, будто мы по­хо­ро­не­ны в чре­­­ве гигант­ско­го животного, нас с Да-Плю­те­ном не покидало неотвязное чувст­во тре­во­ги и даже лег­­кого от­равления. Но та­мо­жен­ник оставал­ся со­вер­шен­но равноду­шным.

  Движение продолжалось. Опять появился про­ем, открывший темный коридор. По коридору прямо на нас мчался пылающий волчок, по­хожий на брошенный в огонь клубок пряжи. Про­ем зашторился стеной, таможенник сделал вид, что ничего не заметил. Да-Плютен пое­жил­­ся и пожал плечами. Он явно не ожидал подобно­го от серьезной орга­низации, за которую почитал Дельфы.

 Подвижная платформа взмыла вверх. И перед нами нарисовался характерный дельфийский пейзаж, но здания у горизонта уже напоминали сухие колосья зла­ков, а сама платформа плыла по аллее с рядами гигант­ских сказочных птиц по бокам — вернее, "торсами" птиц, похожими на над­гроб­ные па­мятники... Мы опять ухнули вниз, в полутемно­ту лаби­ринта.

      — Новые Дельфы, как и древнейшие, перенесенные с Балкан, это государство традиций, — произнес таможенник, и вдруг его глаза вылезли из орбит от ужаса. Пол под нами на­чал па­­дать, пространство за пере­го­род­ками ог­ла­силось ревом материи хаоса, таможенник и Да-Плю­тен  исчезли, я с бешеной скоростью понесся неиз­вестно куда, пол подо мной проваливался, все во­круг горело, впереди промелькнули силуэты трех лю­дей-волчков...

     Очнулся я в клокомобиле. Гм.. Тишина и спокойствие! Клокомобиль ос­та­новился у гигант­ских зданий, похожих на еги­петские пирамиды. Далее движение тран­спор­та, подобного нашему, разрешалось, но мы решили пойти пешком, поскольку хотели лучше рас­смо­­треть Дельфы. На небе сияли четыре солн­ца. Переведя взгляд на Нетуда-плютена... Не­ту­да... Не-ту-да-плю-е-ва (!), Нетудаплюева, я увидел невразумительное: он был одет в греческий плащ. Такие же плащина мне и проводнике. Про­воднике, а не таможеннике! Изменились даже мои мысли! Недавнее прошлое на­по­минало позавчерашний сон.

      Существуют самые разные непростран­ствен­ные фокусы, а потому происшедшая перемена декораций почти не удивляла. По крайней мере, я предполагал ее возможность.

 

     Уже не возникало желания спрашивать, является ли то или другое здание макетом... Отсутствие на многих постройках окон, необычное их расположение ни о чем не говорило. Одно и то же сооружение могло напоминать и постэманационизм, и Золотой век, быть чем-то самобытным, и постоянно меняющимся... Еще жи­вы устарелые эффекты спираноголографии!

     В стороне стояло дико-чудовищное здание, совершенно ни на что не похожее, с куполами и непонятными кресто­винами вверху... Здание и вход в него охраняли огромные черные псы в ли­ловых натуловищниках. Я остановился и застыл, как вкопанный. Это вúденье словно бы мер­цало, казалось чем-то приснившимся, нереальным, нарисованным. На стенах зданияяркие картины. Чаще всего изображался человек с крестовиной в руках и светящейся "тарелкой" рас­фо­ку­си­ро­ван­нос­ти вокруг головы...

     На одной из стен мы заметили молодку в ска­фан­дре оптической сдвинутости, младенец в ее руках, похожий на князька, крепко держал игрушечную кресто­вину... Ох, сильно косоглаз и близорук художник-индуктор, раз ухитрился выплеснуть в мир все эти оре­олы, нимбы, блестки!

    — Что это? — спросил я.

      — Памятник врагам Золотого века. Никогда не спрашивал, почему такая нелепица попала на планету Земля, — ответил проводник. — Нас в древно­сти могли уничтожить варвары. Это здание — фетиш варваров.  Если бы Александр Ве­ли­кий не дожил до своих 97 лет, а пробыл в этом мире гораздо меньше, он, возможно, и не успел бы выжечь до­тла враждебные цивилизации земли...

     Нетудаплюев слушал все это с видом сомне­ния. Я взгля­нул на небо: там сияли четыре солн­ца, четвертое на значительном расстоянии от остальных. А ведь в моей прежней жизни, Дельфы владели двумя искусственными солн­цами, а Александр Великий дожил до 83 лет... Перед моими глазами встали светящиеся волчки, и я сообразил: изменилась не только история, но и мои мысли, память...   

    Странное здание-памятник ясно говорило: Дель­­­фы сообщаются с дивергентными вселенны­ми. Скорее, по ним и высчитывают будущее. Передо мной всплыла догадка: есть все­ленные, в которых нет и никогда не будет настоящих Дельф, и те, в которых не существует и никогда не будет существовать человечество. И все это — иллюзия, иллюзия, пузыри, всплывающие над безд­ной, которая также есть сновидение сновидений...

     Не прошло и часа с тех пор как я несколько раз пересек границы вселенных, Дельфы "тех" вселенных меня не приняли, но при пере­ходах изменил­ся и я... Даже Нетудаплюев — вовсе не тот Нетудаплюев.

     По дороге мы не встретили заведений, на­по­ми­нающих о быте. Один раз мы наткнулись на витрину, заставленную предметами, похожими на порос­шие металлическими перь­я­ми ка­мер­тоны, но, не исключено, и она имела му­зей­но-куль­то­вое значение. Нам не попалось ни одного клокомобиля. Прохожие были редки, среди них — ни одной женщины.

     По словам проводника, женщины в Дельфах составляют треть жителей. Это или жрицы, или духовные гетеры, или просто монстромузы, хотя пол последних расфокусирован подобно тарел­ке нимба.

 

 

Х и ж и н а

 

     И в первый день пребывания в Дельфах, и впоследствии Озова не покидала мысль: все обозримое — лишь малая часть, а главное скры­то, пусть оно рядом. Где-то по-соседству впадают в прострацию пифии, где-то близко источники с подземным дурманом остатки пифонов, тифонов, дель­фи­ни­умов...

Но всё — сказки, пережитки первобытных мечтаний, воплощения в подземелье стре­мя­щих­ся мыслей... Даже у исполненной ужасной красоты, ужасной, без всякого прибавления ложной степени, статуи Аполлуса нет ни малейшего сходства с человеческим обликом. Да и статуя ли она? Это — глыба переливающихся цветов, это метаплазменный кисель, разметавшийся в воздухе, готовый схватить, убить, уничтожить, обратить в гармонию сфер, превратить бытие в ее струны.

    Трое продолжали двигаться. Проводник указал здание, в котором Ару и Нетудаплюеву предсто­яло служение Дельфам. Фиолетовый то­ро­ид надви­гался с небес; из него змеей вы­пол­зала многовитковость фасада, вверх ухо­ди­ли, в улитку закручивались блестящие стены, не было окон, подъездов, ворот, водоскатов, швов, соединений, разъемов. Напоминает... О! Эта лило­вость подобна громаде черноты, обнимавшей корпус Сентра НГ.

     — Городу не грозит самоуничтожение, — оценивающе произнес Нетудаплюев.

 Наконец проводник довел прибывших до их жи­лищ пло­щадок остекленелой земли...  Гид уверял: это дома со входами прямо в тороид. Ближе располагалась площадка Ара Озова. По­дой­дя к ней, Ар увидел выступы, сходные с ги­га­вольт­ны­ми изоляторами.

     — Принцип действия — почти как у Башни грома, — пояснил проводник.

Словно в подтверждение слов площад­ка закипела, забурлила. Из пены вырвались огненные языки и, уйдя, оставили нежное, раскаленное докрасна и слегка просвечивающее устройство, состоящее из множества блоков, сое­ди­ненных извивающимися, виб­рирующими труб­ками. Уст­ройство постоянно менялось, дышало, что-то пе­ре­качивало внутри себя. За мину­ту оно ка­тастрофически выросло в размерах.

     Послышалось шипение, и всё объялось тихим взрывом. Пляска прекрати­лась, из сиреневого чада выступило здание дачного вида, с всевозможными мелкими деталями, характерными для дельфийской архитектуры. Хотя оно и стояло на изрядном расстоянии от других огромных зданий, диссонанс был явным. Проводник остался недоволен.

Вновь раздалось шипение, строение исчез­ло, появилась площадка, и после огненной пляс­ки одновременно с прежним сооружением, не­весть откуда, но явно не из-под земли, выросли большие папортникопо­доб­ные деревья с красными стволами.

     Теперь Озов запоздало прозрел: от горизонта до горизонта под четырь­мя солнцами на пустынных пространствах между дворцами и хра­мами голубеют оазисы, похожие на недавно воз­никший.

       

 

      Нетудаплюев и проводник удалились. Озов отправился осматривать свое владение, и ему почудилось: он вступает на неизвестный необитае­мый остров. Топча газон, на котором, увы, — ни намека на тропу, Ар подошел к постройке. Всматриваться бесполезно: дверей не сущест­вовало, или в Дельфах принято ходить через стены? Бесполезна и попытка найти запасной вход: попробуйте обойдите этот домик вокруг: он крутится подобно избушке на курь­их ножках, вежливо подставляя вам свое лицо — фасад. Ар заметил: здание не только поворачивается в такт его перемещениям, но и заметно меняется сообразно движению его зрач­ков.

       Всё это смотрелось довольно комично, но ве­се­литься мешало лёгкое голово­кружение от созерцания слиш­ком пластичных стен. Озов попробовал ощупать сте­ну — не ощутил ничего твердого и непонятно для глаза оказался внутри. Он не успел произнести про себя лас­ко­вых слов в адрес проводника, обомлев от резкой перемены обстановки, — в его голове зазвучал серый блюз и представилась безвозвратно пропавшая "Памятка отъезжающим в Дельфы".

      Ару еще не приходилось видеть такую убогость, ка­кая ему предстала, а находился он в дичайшей пещере, перемешанной со складом. С потолка свисали ядовито-красные сталактиты, на сте­нах размещались белемниты, повсюду кам­ни, обрезки металла, кипы бланков, увядшие листья, изломанная мебель. С потолка и стен капало. Трудно было сделать шаг, не ступив при этом в лужу. По лужам плавали разноцветные шарики, похожие на мыльные пузыри, и предметы, напоминавшие калоши. Там и сям ва­ля­лись ящики.

      Озов сел на размалеванный бочонок, предвари­тельно убедившись в его твердости и ус­той­чивости. Совершенно сухой бочонок выглядел так, будто об него недавно вытерли кисти. Осмотревшись, Озов заметил, окружение изменилось: лужи и сталактиты исчезли, а напротив него выросло сооружение, напоминающее ка­фед­ру. Сверху све­тилась над­­пись:

 

Информационный   селектор

 

  У селектора — ни ручек, ни клавиш. Ар задал вопрос устно. Ответ пришел моментально:

       Вторично "Памятка отъезжающим в Дель­фы" не выдается.

     — Для чего эти декорации вокруг, и где вход в тороид? — сконцентрировал в голове вопрос Ар.

Селектор долго молчал. При новых вопросах зажглась почти микроскопическая надпись:

 

      — Ответ будет. Ответ будет скоро. Скоро ско­­ро скоро скоро, жди жди жди жди........

     Четкая надпись становилась все более неразборчивой, а далее совсем размывалась. Почему-то многие согласные лежали на боку, а гласные были неестественно раздуты.

     В полутемноте пещеры появилась быстро идущая женщина в накидке-медузе. Тут же Ар почувствовал: кто-то подошел сзади и начал выкручивать ему руки.

     Женщина придвинулась ближе и чем-то чирк­нула: вспыхнуло пламя, Ар словно засветился изнутри, заколебался вместе с проплывающим в небе облаком. В это мгнове­ние он легко мог дотянуться ру­кой до неба или до горизонта — так ничтожен стал мир.

       — Отпусти его, Нестор. Похоже, умствен­ного помешательства у него нет, — произнесла неизвестная.

Озова освободили. Он увидел: в противоположной точке земного шара играет в вол­нах океана синий кит и идет огромный быстроходный корабль. Ар понял, кит — не кто иной, как он сам. Корабль шел прямым ходом на Ара, и Ар не желал ему уступать.

Нестор —  бородатый старик с атлетической фигурой, окончательно оставил Озова и бесшумной походкой вышел. Озов не заметил, чтобы он открывал двери.

     Незнакомка опять чем-то чиркнула и без вся­ких церемоний вновь просветила мозг Ара. На сей раз она продлила его сознание до границ ме­тагалактики. Засиял участок некоего волшеб­но­го мира. Звездолет с экипажем неспящих возвращался неведомо откуда. Сбоку от корабля висел объект, напоминающий цветок ромашки или скорее даже — медузу... Ар взглянул на женщину: на нее была надета уже не медуза, а легкая полуротонда...

"Но я не на таможне!" — подумал Ар — "при чем здесь дознание? Хотя бы представилась..."

     — Я вовсе не из ментальной службы, — заговорила незна­комка. В Дельфах есть горнее... Здесь... Мое имя И-тà. Я твой ангел. Тебя никто не будет посвящать, но по своим занятиям ты соответствуешь второй ступени. Пока у тебя два ангела: я и Нестор.

 

      — Но при чем здесь просвечивание?

      Ты находишься в привилегированном, но несвободном обществе и ведешь себя в нем неподобающе, — она обвела пальцем обстановку пе­ще­­ры. —  Дело не в памятке.

       Эта комната, продолжила она, перейдя с тона ангела на бесстрастные интонации, — и не рассчитывалась на твой мозг. Его непространственные функции близки к функ­циям вар­вара. Не для специалиста по НГ! Триста лет назад людей со столь слабой непространственностью принимали за шпионов из арис­тоте­лев­ских цивилизаций...

 

    — Аристотель? Один из размышлителей ми­ной­ской эпохи? — спросил я.

    — Нет! Эпохи Александра Великого. Это роковой философ: кан[3] вреда полководцу, кан вреда науке. А вред (И-та засмея­лась) — из-за избытка досуга... Закон передачи кана... Четные Аристотели, родившиеся слишком свободными и усердными, преуспевают однобоко... Вернемся в наш редолокус. Твоих НГ-функций еле-еле хватило на селектор.

     И-та достала карманный селектор и связалась со жрецами. Управители запретили перестраивать дом, но немедленно выслали прибор-ме­даль­он усилитель  импульсов мозга.

 Озов надел медальон, И-та сразу исчезла, стены превратились в дрожащее желе, а воздух — в кисельную субстанцию. Озов стоял, но не чувствовал под собой опоры, не ощущал собственного веса. Ему казалось, он изменяется, те­ряет границы тела, растворяется в воздухе...

     Несколько раз медальон создавал помещения, похожие на те,  кото­рые Ар когда-то знал, и другие более родные комнаты, выплывшие из старых сновидений. Тысячи забытых снов промелькнули, растворились, напомнили о мно­гомиллионных продолжениях за гранями гра­ней...

   

 

     Все стало устойчивым. Ар застал себя в некоем сверхселекторе: большой круглой комнате со мно­жеством выходов. Выходы вели в беско­неч­ные ко­ридоры со стенами, украшенными орнаментами из неевклидовых фигур. Повсюду остана­вливали взгляд горельефы-мне­­моны. Посмотришь вни­мательнее — и ясно понимаешь что было... в этой жизни... не в этой, в давно улетевшей грезе, мелодии, контуре облака... Озов много увидел! Буд­то перед ним мельк­нул смысл бытия, слегка поколдовал и исчез, посеяв недоуменное волнение.

     Пространство впереди захлопнулось. Ар сде­лал шаг назад и чуть не полетел на пол, наткнувшись на вакуумное унитазное сооружение. И впрямь оно, причем весьма комфортабельное... Вот он, скрытый смысл бытия!

 

     Из коридоров Озов вышел в коридоры коридоров. Это и не лабиринт! Сооружение  более запутан­ное, но заблудиться невозможно спа­с­ли мнемоны! Мозаики на дверях вызывали пред­ставления о том, что находится далее. А за дверями скрывались: Дельфы, джунг­ли, библиотеки, застыв­шие мгновения, реаль­ные пейзажи типа амальхонтеры на планете Ауондана с восходом Сириуса...

     В проемах отдельных коридоров — ули­цы с людьми — вовсе не дельфийские улицы. В других проемах просвечивали моря и пустыни, звездное пространство, ландшафты внепла­­­нет­ных образований, граница все­лен­ной...      

 

 

     Обыденные помещения не представляли со­бой ничего особенного. Зато необычными выглядели библиотеки. В одной из них Озов застрял надолго. Мало она не име­ла стен — пространство библиотеки наполняли исключительно печатные книги! Выглядела она, как вечерний город. На ее центральной "улице" светлел объект, похожий на статую. Это был Нес­тор. Он при­нял руку из-за спины, в руке автоматически перелистывалась книга... Нестор швырнул ее в воздух она вспорх­нула и полетела, словно голубица. Очер­тив круг, книга понеслась к линии горизон­та — одному из циклопических стеллажей-зданий. Прекурьезно! Ничего другого засознание Ара не выдумало.

     — Попробуй вызвать любую книгу сам, — произнес Нестор.

     В голову ничего не приходило. Мысль о про­верке запретных пуанских формул Озов отогнал: "Всегда успею". А не испытать ли Дельфы на прочность? И его медальон дал команду:

 

     — ... Компено Ас. "Малипотовы игры в лучах заходящей".

     От названия этой всюду запрещен­ной супер­­бодографической гепталогии не потряс­лись ли капустные гряды пространство­сдви­гателей? Поч­ти ни надеясь, Озов замер в ожидании. Навер­няка, желание-им­пульс не будет вы­пол­нено. Наз­ван­ное мегапроизведение счи­талось сверхопасным не толь­ко в нравственном и поли­ти­чес­ком отношении, но и в медицинском. Оно раз и навсегда посрамило все прош­­лые и будущие пер­лы порнофилии и оделоконии, транс­мен­­тализма и дрегонофрении.

    Тот, кому удавалось прочесть пару страниц гепталогии "Малипотовы игры в лучах заходящей", уже физически не мог оторваться от чтения. После марафонского книгочейства с неиз­мен­ными грезами и галлюцинациями вероятно всё: и психиатрическая лечебница, и смерть от жажды и голода, и потеря желания жить. Это в лучшем случае. В худшем книгочей ини­циировал великий массовый психоз. Бывало, эпидемия психоза охватывала континенты. Целые города погружались в каталепсию или вымирали от нервного перевозбуждения жителей.

И конечно, автор "Малипотовых игр"не чело­век. Гепталогию написал нимфоид-поли­пло­­­­­­ид.

     Ар и не мечтал о доставке произведения. Тем не менее высоко в небесах над гигастеллажами появился птичий клин. Не иначе, все восемьдесят томов гепталогии... Клин приближался. Нестор уставился на него с недоумением. Кому нужны ангелы, не умеющие читать мыслей?

 

              — Почему ты мной недоволен? — спросил Нестор.     

     Ар объяснил.

     — Мысли читает И-та. Меня более заботят феномены, неправильно называемые чувствами...

Ар глянул на Нестора, и его ударило будто то­ком: где, где до Дельф он видел этого старика?

      — А почему бы именно женщине ("самке" — про себя добавил Озов) не читать чувства?

       — Ты не заметил, у И-ты на шее ме­дальон очень похожий на твой? Ты — не художник, тебе важнее сродство по мыслям.

 

     Перед ними вырос стол, на него опустились все восемьдесят томов. Нестор уда­лил­ся.

     Озов открыл первый том. Начало оказалось занимательным, почти ароматным по­доб­ные тексты раньше не попадались. Он весь внутренне расслабился и собрался, предвкушая сверх-сверхособое, и через минуту заметил: ав­тор беззастенчиво пов­торяется: повторялись строч­­­ки, затем абзацы, и вдруг изложение перешло в абсолютную невнятицу! Что за чушь?! Озов взял наугад тридцать седьмой том. О ужас! Слова там состояли из одних согласных. В других томах — то же самое: глас­ные исчезли! При­гля­дев­шись, он заметил: над всеми строчками прохо­дят странные точки и за­ви­туш­ки. Это не брак. В Дельфах такое невозмо­жно!

      — Как тебе понравилась гепталогия? — ус­лы­шал Ар за спиной иронический голосок И-ты. Ару осталось развести руками.

     Учиться читать онейропись надо следовало бы в сво­­­бодном обществе, — мудро заметила И-та.

      И Озов вспомнил: послушником колледжа он придумывал разные уловки и избавлялся от ме­ди­альных прокурсов, вместо эстетики из­брал для себя историю силонгики... Модерные языки отменил вообще, сославшись на надзакон­­ное задание электринной рулетки. На самом деле заказ был несложен. Просто в те годы еще считалось хорошим тоном познавать прелести жиз­ни, отдавать этому несчетное количество часов и дней.

    Тогда Озову и подвернулась четырнадцатилетняя милетянка, — увы, ни лица, ни имени он уже не помнил... Почему-то до сих пор иногда представлял ее ожерелье из синеватых полиэдров. А была ли она и это геометрическое ожерелье? Мир трижды подме­­нили!

 

 

 

 

 

 

 

У Л И Т К А   И   Д Р А К О Н

 

ИФ-2

 

      В здании-тороиде (где размещался ИФ-2 — Институт фатальности) в пер­вый день Ар не встретил чудес. Даже начинка сдвигателей, как и везде, была капустоподобной. В прошлое смот­рели по реликтовым полям; в будущее — о, это не великая, но тайна.

     Во время хождений по секторам Доступного Ар очутился в круглом помещении. Маленький китаец с длинной бородой ползал на коленях по про­зрачному полу, сделанному из гигант­ской линзы. Над линзой нависал шну­рок с помпоном. Китаец неустанно его подергивал.

 

     Под линзой — ничего примечательного: не­кий иновселенский город с иновселенскими людь­ми... Площадь. Озверевшая толпа. В центре пло­щади — возвышение... Человек в белом положил голову на пенек, человек в крас­ном занес над ним топор. Толпа ахнула — голова отлетела...

      — Что это? — из вежливости спросил Озов.

      — Одна из богомерзких христианских цивилизаций. Желая поскорее выродится, в них убивают лучших предста­ви­те­лей рода людского.

     Озов бродил в ожидании по залам. В курс дела вводят ангелы, но они где-то задерживались. А здание почти пусто.

     Неожиданно в зале, похожем на информационный, Озов застал толпу из жрецов и сотрудников. Среди них стоял и Нестор. На гигантском голографическом экране — бочкообразное сооружение. Двигаясь, оно исторгало из себя пучок черно-зеленых лучей.

      — В какую вселенную направлен экран? — спро­сил Озов у Нестора.

      — Это наша 313-ЭР. Аппарат — чужой. Его появление — признак катаклизма... ИФ-2 потребовал разъяснений у высших жрецов. В ответе отказали...

      Но мы и сами можем включить простран­ствосдвигатели.

      Их включили. Внутренность аппарата изу­че­на. В нем — шесть человек, их язык — фантастическая смесь азиатских и европейских на­речий.

     Возник вопрос о занятиях Озова в ИФ. Любые уговоры не могли его заставить взять на себя приблудший аппарат, пустотопологии, не­­­­ло­кальные полупространства, а игры в пи­фий уже давно вышли из употребления. И все же...

 

     — Не заглянуть ли в будущее, чтобы узнать свое будущее? — выпалил Озов.    

     — Мысль недурственная, — подозрительно ус­мехаясь, заметил Нестор

     ...Бланки и допуски не понадобились.

 

 

    

                   

Из восприятия Озова

  Мы пошли через внутренний парк и мино­вали его очень быстро, но, оглянувшись, я удивился необъятному расстоянию, гораздо большему, чем от горизонта до горизонта. Дви­жущихся дорожек и прыгающих мостов на пути не попадалось. Но дважды мне почудилось, буд­то трава и земля под нашими ногами морщатся и складывают­ся в гармошку... Внутри здания-тороида взош­ло огромное солнце, маленькое солнце скры­лось за баобабом. На небе серебрилось облачко и ползло в сторону горного пика. Мы входили под ар­ки...

     Вместо Нестора возник белесый силуэт; силуэт таял, исче­зал; воздух, весь мир источали шуршание, змоканье, зденьканье, броханье; я уже не воспринимал своего тела; шуршание обратилось в мелька­ние; ощущения смешались; все стало одним; проступало явно чуятельное, бес­предметное небесно-живое, разорванное, рас­­­чесанное, разбро­санное вовне; не­ве­со­мость, на­хож­дение в матовом шаре по­лу­про­зрач­ном-по­лу­просвечи­ваю­щем, откры­ва­ю­щем зачатки ве­щей, рождающем безналичие наличности; зримое рассеклось на много­мерные кубы; кубы стали полигранными сотами, а в сотах, как на экранах, поплыли изображения, видимые одновремен­но; видеть их мож­но только не обладая глазами и мозгом; видеть их способен лишь не-че­ло­век; я и не был человеком, духом, богом, призраком, материей, идеей, жизнью; мне казалось — я само из себя по себе вне себя сквозь ничего в чем вычего вычито вымеро-мо­рянно отренно от­ран­но отородоконно ло­кенно полускон­­дено; нет вообще па­мяти, но помнилось все н а с к в о з ь оттуда и пронно толтепенно: срез разрез ломающаяся пло­щадь тороид ИФ-2 чертовщина люди просвеченные насквозь мебель сквозь стены все эта­жи сразу все масштабы сразу несоизмеримость размеров с лучами и атомом водорода а атома водорода — с причиной всего; искры и шаровые молнии; шаровые молнии вытягивались в гири и расстреливали окружающее; гири сталкивались друг с другом, превращались в вол­чки; волчки распускались розами и исчезали, соты вытягивались, превращались в эллипсоиды. Один из них резко увеличился в масшта­бах. В нем появилась гигантская улитка со стеклоподобной дверью в раковине, улитка вздулась, вспыхнула алым, понеслась нев­ня­тица ощущений, которые не имеют ничего общего с возможностью памяти, изображения, описания. Мир почернел, и в черноте я стал ощу­щать обычного себя.

     — Что это могло быть? — спрашивал Ар у Нестора, с трудом говоря о той или иной картине. Помнил он весьма малую часть недавно виденного.

      Нестор как-то неопределенно пожимал плечами, не же­лая разбираться с бесчисленными деталями  озовского калейдоскопа, но ваыразительно поднял палец при упоминании об улитке со стеклянной  дверью.

     Нестор и Озов шли через парк. Земля мор­щи­лась и сгибалась. Нестор нагнулся и быстро снял с куста похожий на ужа шнур. Воздух взвыл и застрекотал. Двое поднимались вверх. Вокруг сыпа­лись синие и красные яблоки. Пахло прелью. Стрекотание прекра­тилось. Озов заглянул в экран-окно и понял: они с Нестором забрались под верхние купола здания.

      Дверь распахнулась. Во всем чудовищном величии перед ними предстала раковина внут­рен­ней улитки. Ее голубая дверь полузашторе­на. Спра­ва от двери полулежала в пры­гающем крес­ле И-та и выплевывала красные и синие ша­­рики. Похожие Озов плавали в пещере со сталактитами...

      Нестор сорвал со стены пакет с огнеустойчивой накидкой, изо всех сил ударил им И-ту по голове. И-та последний раз под­прыгнула и, выскочив из кресла, растянулась на полу. Нес­тор тут же наступил ногой ей на живот. Изо рта И-ты с ракетным ревом вырвался целый рой шариков и, ударившись о потолок, исчез.

      — Ох! И не любят в ИФ женщин — каждая так и норовит поиграть в пифию! — шепотом произнес Нестор. — Едва не сыграла в ящик. Но смотри, каково ее чутьё — она пришла сюда гораздо раньше нас... Не будь этой способнос­ти, твоя ангелица превратилась бы в монстро­музу.

     И-та лежала на полу и глубоко дышала. В ее со­вершенно невинном профиле не было и на­ме­ка на пифийство или шаман­ство.

     — Я уверен, она пару раз уже побывала в отрицательных мирах и изрядно подпортила свой орос, — продолжил Нестор, — но при ред­ких путешествиях туда она еще не скоро по­теряет свое "я".

     — Мы ее застигли, но это мог сделать и еще кто-то, — предположил Озов.

     Институтом фатальности заправляют низ­шие жрецы, фатально и то, чего они не умеют. Их индикаторы срабатывают исключительно на ретропин, которым твоя ангелица не пользует­ся. Сверх того, она читает мысли и намерения...

 

*      *

 

      Улитку не сравнить с капустным полем! Миллион пространствосдвигателей ничто... Правда, заведение "Тир Дракона" иногда соперничает с чудищем. Может ли улитка ползти медленно, если в ее завитках все миры?

    Нестор начал о Тире, а я, слушая его, фор­мульное приложение 1, эктентное приложение 5, пропедевтику сплошного перехода...

     Почему?! Почему я не обратил внимания на  раздвоение?

    Вот когда началось!!! Да нет гораздо раньше!

 

 

 

Средний   ПИО

 

 

     Тир прилетает на Драконе. Дракон прилетает в Тир. Тир — в Орене — безвестной диаспоре и городке на Земле. Но Орена — внепланетная сфера в Скоплении Дидоны, в Шестнадцатой галактике Второго каскада Вихря Гимнософиста...

    Тир — анахронизм. В нем выделяется или поглощается абсолютная энергия, бесконечная, хотя любая бесконечность — только сим­вол, обман.

     Война с Драконом — самое высокооплачиваемое занятие в мире. Вредность для хро­но­стрел­ков не плюс и минус пламя, но тэ-муль­ти­по­ля. Чем менее точен стрелок, чем мень­ше поражен Дракон, тем сильнее тэ-поля.

     Впервые Дракон прилетел три тысячелетия назад. Он явился в биплогическом про­стран­стве. Грозил аннигилировать Башню грома. Его смес­тили в другую геомагнитную точку, ему поменяли коор­динаты, он уже на две трети —  в другой галактике — в противо­положном конце вселенной, но все еще прилетает.

 

 

     Убитые хтононы стали ужасом. Прошлое — внутри настоящего. Нет покоя от выросших чу­дищ Эры титанов. Грехи мира проплы­ли по Боль­шо­му меридиану мегаистории, совершили кру­го­все­ленское путешествие и стали возвращать­ся на­зад. Свобод­ным был Золотой век. Эра опе­ки — первый этап войны...

    Не так страшна статуя Аполлуса, но искусство требует жертв. Мудрость в разделении: раз­деляй и имей. Иначе смерть музам и грациям, иначе сады фортуны сменяются подземельями, орлы змеями, мир прев­ращается в шаманскую сказку.

      Хвосты прошлых времен пытаются разорвать мир. Оглашается рёвом Тир Дракона. Стрел­ки в скафандрах стреляют по дракону. Не спасают оболочки от тэ-мультиполей. Дваж­ды Дракон разрывал сам Тир. Тогда стре­ляли хроногаубицы на холмах, уничтожали все вокруг вместе с призраком Дракона.

      Тир не терпит модернизаций: оборудование на нем изношенное и спи­санное. Его стрелки — комиссованные военные, но Тир — мечта всех вояк. Попадание или смерть. Попадание или желтый дом. Воспа­рение души вон от тэ-муль­ти­по­лей — или волны розового океана, райские кущи, стоокие и сторукие гурии от тех же мультиполей...

    

     Стреляет стрелок и все его дублеры, но Тир опасен. Ждут, когда Земля станет раскаленной плаз­мой или охладится до абсолютного нуля, когда улетит в другую галактику, внепланетную сферу и обратит в ничто Скопление Дидоны, но Земля... Земля крошка, пылинка, прилипшая к че­шуе Дракона-пра­ро­ди­теля, артефакт, то, чего не должно быть, похоть мирового Алгоса...

     Негодования, протесты; требования срыть, уб­рать, заморо­зить; проекты демонтажа, дренажа, выстреливания, отпочко­вания нелепы, безосновны, наивны. Тир Дракона сейчас и потом — причина возникновения жизни на Земле в прошлом.

     Жрецы отрицательно относятся к биологической жизни, но... блюдут обет невмешательства. Они смирились, проглотили эту пилюлю и всё ждут, ожидают, когда она подействует. Пусть всё давным-давно и предска­за­но, растолковано, истолковано, выбито на скрижалях Хра­­ма вечности.

     Тир Дракона проникает в другие вселенные, в нем стреляют по другим вселенным, выискива­ют двойников, меняются энергией. И все ясно-понятно: бесконечные силы не пребывают в конечном мире, и в целом космосе их нет и существовать не может, но все — обман вложе­ния одних миров в другие, обман происхождения, иллюзия существования, кажимость замыка­ния, ум­ножение умножений, то, чего нет, и бла­гословение на жизнь. Все перемешано. До­ста­точно час­тицы бы­тия, чтобы казаться мегами­ром и отражаться в кривых зеркалах вечности.

Никогда не смолкал слух о срединном жреце — негласном управи­теле Тира, о пресечении им катастроф. Знают о смежных временах и пространствах, но мало кто подозревает о перпендикулярно-внутренних, гипермерно-эл­ли­п­­ти­­­чес­ких...

     Неделю назад Дракон пересилил стрелков. Огненный джинн выплес­нулся наружу через микронную щель. Возник огромный све­тя­щий­ся шар. Не сработали балансогаубицы и зе­нитки на ожерельях холмов. А над садо­вой сторож­кой, расположенной в миле от Ти­ра, возник белесый шар, дошел до облаков, расплылся. Белесый джинн оплел раскалённого. Никаких бурь, взрывов, раскалываний про­­странства. Ни одно­го звука, если не считать слабого щелчка — и на небе ни облачка, а в поднебесной все та же Орена.

     Но срединного жреца не нашла в сторожке ко­мендатура.

 

 

 

 

 

 

 

Улитка

 

     Ангелы включили туман. Туман густел, превращался в брызги пены. Все невидимей стано­ви­лось окружение, все ярче сияла дверь Улитки. За дверью движение теней и бликов, что-то покачивалось за ней, отбрасывало неровный контур затемненности. Пена стала взвешенным градом — миллиардами колеблю­щихся и шелестя­щих горошинок, полностью лишенных вещест­вен­ности и твер­дос­ти. На такие прозрачные го­ро­шин­­­ки рас­палась и дверь.

      Войдя, мы очутились на обширнейшем пла­то. Оно не внушало ощущения пустынности из-за причудливых низких облаков салатного цвета. Обла­­ка отошли от зенита, выглянуло светло-ру­би­новое фонарь-солнце, солнце-спрут; исчезли одни тени, появились другие; в воз­духе закачались ромбы-крылья, ромбы-ков­ри­ки. Некоторые были похожи на паруса, с дру­гих свисали тяжелые крюки, снасти, ступени, лестницы, кабины. Число кабин увеличивалось. Все они смот­ре­лись почти одинаковыми: отличались исключительно ок­рашенностьюнебольшой разностью в оттенках желтого цвета. Двигаясь под салатными облаками, они производили впе­чатление необыч­но­го танцеваль­ного представле­ния, расцвечен­ного дейс­тва или цветочной ми­стерии.

       Кабины исчезли, появились пустые сна­сти. Одни из них имели обгоревший вид, обо­рван­ные тросы, на­по­минали о катастрофах; на других раскачивались кабины-фантомы, полу­проз­рач­­ные кабины, ино­гда, неведомым обра­зом только их фрагменты, темные силуэты, про­екции, тающие огоньки, осколки блестящих стекол. Близко пронеслось что-то ужасающее, похожее на гигантскую бабочку с оторванными крыльями. Но вот эти инвалиды улетели, и все простран­ство заполонил стре­мительный танец бесконеч­ности желтых ка­бин.

 

Я оглянулся назад. Дверь, через которую мы вошли, была во мно­го раз выше человеческого роста и выступала прямо из воздуха, но входя мы еле-еле протиснулись в нее. Она напоминала тогда дверцу клокомобиля легкого типа.

Ангелы спешно опрыскали ее черной эмуль­сией. Из пустоты воз­никла физически нереаль­ная субстанция и превратилась в слой инер­тана. ИФ и Дельфы теперь под защитой. По обыч­­ным понятиям науки всякий предмет, потерявший квантовую структуру, должен или ан­ни­ги­ли­ро­вать или вылететь за пределы Гелиона. С инер­таном это не происходило.

Недалеко от нас болталась на стеклоподоб­ном крюке совершенно ли­ловая, отстраненная от общего хоровода кабина. Мы сели в нее. Нес­тор сорвал предохранитель, и мы помчались по вновь созданному миру.

Через минуту полета впереди и позади нас поплыли идентичные же кабины, в них сидели люди... люди — мы сами нас — много да­же мелькающие тени за дверью до нашего входа в Улитку также — мы сами; размылись переходы между временами и без­вре­мень­ем, не понадо­бились взрывы Тира Дра­кона, мир объяла мультипликация возможностей, децилли­она дециллионов существований псев­­до­вре­мя и псевдопроницаемость; псевдодей­стви­тель­ность это действительность; дви­женья нет и всё — все­­движенье. Числовая ось восьмерка, где нуль — это бесконечность, рас­ка­лен­ная магма, подземные воды, лже-ма­ку­ум­-вакуум, отрицание кос­моса, игра ничтойного ничто-то. Всё оказалось рядом, всё стало вместе и раздельно; лишь абсолюту подсильно зрение такое, и да­же нет: и у него нет средств для злостных расщ­еплений вне себя; но мы не убили мир первопричин, не сдвинули корней, их нет нигде; все остальное — миф; мы — наблюдатели мы — бесконечны мы — по­всюду мы видим всё и странна в памяти игра я прожил то и это я вижу жизнь свою чужую янечеловек протуберанц из огромности великой ог­ромности что ярче звезд и миража обманов я жил в нечеловече­ском и неземном роду и соплеменники мои как бирюзовые дымы вне кажимой все­ленной пре­выше леса тропиков и рая и светил то действо вне всего и сну не передать в узорах сновидений не передать всего правда правда думал я когда до меня дошло что в памяти по­явилось то чего я никогда не переживал чего никогда со мной не происходило ни в снах ни наяву ни в спонтанных виражах вневременных аппаратов — аппаратов парящих над временем подобном желтеющей лиловости... в память вли­лись воспоминания реальные ложные воспо­минания о действительном которого не сущест­вовало, неотменяемом действительном  о той эпохе ко­гда на диске заменяющем планету жила коло­ния неподвижных разумных кошек кошек ве­личиной с египетские пирамиды внутри кошек располагались миллиарды микроскопических го­родов миллионы государств а по необъятным глазом туннелям-ахеронтам проплы­вали ги­гант­ские эле­ментарные частицы мертвые отходы ци­ви­ли­за­ций и начала новых миров...

 

    Кабина перешла из непрерывно порождающих друг друга виражей на обычную трассу. Уже не всего достигали воспоминания. Остановку кабины хотелось сравнить с пробуждением...

    Далее последовали комментарии И-ты:

     — Ты все понял? Не было ничего общего с земной цивилизацией в этом и других мирах. Открылись иные разрезы существования. Сам виноват, раз выбрал Улитку... Сейчас низших жрецов не интересует ничего, кроме провокации с ро­ботами.

Кое-что я вспомнил из старых объяснений ангелов... Нормальный грех — это грех расчле­нения целого. Его снимает разделение, данное Аполлусом, убирает последствия, происходит возврат к первоначалу. Иначе произошло с ро­ботами: юпитерианский элик­сир не имеет сход­ства с веществом, это квинтэссенция времен. Создание роботов — преступление, карикатура на аполлунство...

    А в виражах мы не дошли до вершин элик­сира.

 

 

 

Шифр

     В несвободных Дельфах Озов чувствовал себя гораздо вольнее, чем в сво­бодном обществе, поскольку обошелся без обетов. Но независи­мость царила только вне жи­лища: хижина, как живое существо, или пресе­кала его намерения или пред­ла­га­ла неожидан­ности.

     Внешние стороны Дельф оказались до­ступ­ны: в смысле доступа. Внутренне напол­не­ние всего ускользало... Беседы, диспуты в при­сутствии арбитров, бесчисленные салоны, выставки, декоративные рощицы, каланы, ма­ка­ны, бегуресконы подразумевали несколько сло­ев-пла­­нов. Одни поверхностные пла­ны не удов­лет­во­ряли.

      Иногда он даже считал: пред ним не дель­фийцы, а роботы, потерявшие ангелоподобный вид. Общее впечатление от дель­фий­ских искус­ств, зрелищ, аподендрий, фаль­шон­­ков, дырото­ний, во­­го­рендий и ностурнелий бы­ло ужасаю­щее.

      На очередной выставке Озов продегустиро­вал несколько дельфийских словесных изы­сков. Каждый раз он стремился брать тот, где глас­ные буквы еще существовали. Попадались вещицы вроде:

 

оборболедонлобдон соробнеде­до­­нэ­ззонннн плэрехрронноонынн гол­­хоннн сурбартабаннн вкасссс

 

или

амирмáла сомėм ушушá нулилý

генинá ион'э метисá  сононéй...

 

    Подлежащее ничем не отличалось от сказуе­мо­­го, прилагательные превращались в мно­го­слож­­ные предлоги. Невозможно, но это так! Ни­чего записывать Озов не собирался; предлоги и числительные как бы соответствовали тем сверх­про­странственным изворотам, в которых побы­ва­ли стихонеры. Числовой ряд уже не вось­мерка, он георгин! А по законам георгина, всё — смежно и криволинейно.

     Попадались и пииты-марамаги. Их заклина­ния совершенно не дей­ствовали:

 

омана маром маны мари менот макоморм...

или:

хохихихо бибонхо бибихибихохи оханско...

 

Проспект утверждал, всё это — про­гляд­ная нодезия, читаемая глазами, читаемая не сплошь, но успеянно точтосхватываемо. Да­лее шли глубокомысленные пропересужде­ния о стро­бо­бун­дре.

Если о содержании, то говорилось много и по разным поводам о сияющих зеленым огнем конопеченках на дветретискатертях упа­р­пон­­но­­го хаоса, произносились проклятия в иксо­вый адрес некой игрековой плеблонской отри­ну­тос­ти, плудования о "кромошедших молниях цвет­ных запахов".

      Не лучше были кабины живописи, салоны кру­кописи и сингулографии. На одной из картин Ар увидел вариацию шабаша полуодухотворен­ных предметов, похожих на изломанные табу­реты, под сенью восьмимерных и кри­во­гран­ных пчелиных сот.

     Около объемной картины, вправленной в ири­диевые рамы, он заметил даму — то ли ге­теру, то ли монстромузу, которая лила крокоди­ловы слезы. Странно! Впечатление на нее про­извели всего-навсего какофонии орнамен­тов. Дама уш­ла. Несколько минут разглядывал кар­тину и Озов. Да! Действие картины было физио­ло­ги­чес­­ким: от острой щекотливости перспективы не­стер­пимо хотелось чихать.

     Дельфийские индуктофильмы предлагались то ква­зисентиментальные, то торно-вы­со­ко­пар­ные, то ко­кибуффные. Разнообразие и пестрота всего, словно в городе Лоске... Но, увы, нет! Это не свобода! Дельфийская цензура жесточайша. Штат эстет­цен­зоров необъятен. Нет толку, что ав­торов не скрывают! На самом деле конечный про­дукт творчество трех тысяч человек!

     А это? Озов — на концерте музыки, необычной и вычурной... Она ему будто подходит, кажется близ­кой скрытым родным стихиям... Он представляет про­туберанцы на незвезде-не­пла­нете, световые стол­пы небиологических существ... Это другая вселенная, его. Вселенная посюсторонняя чу­жая... Море-музыка, музыка-океан, лишенная рит­мов нелепых, бренчаний, уда­ров, музыка-в-себе.

     На афише, помимо названия "Эо" и имени ав­тора начального проекта, светилось обозна­че­ние:

АББ — 304 — К.

      Запоздалое открытие: у каждого дельфийского искус­ства есть типы. Подобно дренам (пси­хоти­пам) людей. Есть универсальные искусства они не для многих: для тех, кто превзошел соб­ственное восприятие... Экспертиза дрена делалась до Дельф. Её шифр проставлялся в памятке.

     Определение шифра заново — не только неприлично оно опрометчи­во. Возможна вы­сылка неизвестно куда... Это Озов чувство­вал да­же интуицией. Ангелы подтвердили такое мне­ние. Но постоянно нахо­диться не в своей тарел­ке — еще хуже высылки! А самодеятель­ный подбор шифра грозит ошибкой...

 

 

 

     И-та взглянула на ладонь Ара:— Первые знаки твоего шифра — А Б Б, но далее по ли­ниям ладони и тембру голоса ничего не опре­делить!

      Не назвав какого-то выдуманного шифра, И-та обратилась к инфор­мационной машине и за­я­вила:

        — Шифр подопечного (имярек) определен неправильно! Прошу нового определения...

     Машина информации расцветилась раду­гой возмущения:

       Ошибки информационной службы в Дель­фах исключены! Духовный шифр имярека: "А Б Б — 000 — К" абсолютно верен!

      Цвета возмущения перешли в оттенки угрозы. И-та мгновенно отклю­чила машину и ударила ее тяжелым оптическим журналом.

    При новом включении память доносчика со­трется... Схема займется восстановлением себя, а не фискальными функциями.

     Озов был восхищен хитростью своей анге­ли­цы. Да и знание шифра теперь не могло его не вдохновить, но что это? В окно из тонкого метал­лизированного листика глянула рожа чу­довища... Пластинка прогнулась и треснула, по ее поверхности пошли потеки...

     Летающий парусный моллюск! Он до­брал­ся и до Дельф!

 

     Увидев это чудище из позднего палеозоя, И-та зашлась от присту­па хохота. Пришлось ее держать, иначе она  упала бы навзничь и наверняка, подобно машине, разбила голо­ву.

     С точки зрения книги Балабонкуса "Быто­вой психосинтез и миф исто­рии", появление мол­­­люс­ка — отнюдь не случайность... Но и явление солнца — не галлюцинация ли, с точки зрения робота?

     Необычно об­легчилась свободная жизнь в несвободных Дельфах. Никакие чуждые куль­тур­ные отложения (именно отложения!) Озова не ка­сались. Теперь он попадал  туда, куда хо­тел; видел, осязал, обонял, слушал, апозидал, исотернал, лодоцептал то, что ему подходило. Можно пощекотать нервы и чем-то со­вершенно чуждым. Чужое  теперь давало привкус пряно­сти...

  

 

 

           Из восприятия Озова

 

      За день до хождения по каланам и маканам я заходил в библиоте­ку. Заметил неожиданное! Скорость чтения стала огромней... Мало того — я читал литературу без гласных! Дело в нахождении шифра или появлении моллюска? Вот он, миф истории и психосинтез! Причина веселья И-ты — вовсе не обалдевший моллюск-гер­ма­фродит, затеявший спаривание со стеклом. А при­чина изменений? Она могла заключаться в другом — в виражах, в виражах желтых танцующих ка­бин, меняющих "я", меня­ющих вселенные, устра­ивающих про­извол миражей.

     Бесполезно что-то у кого-то спрашивать. А ангелы объяснят все экономией мышления, эф­фек­том просветления из-за того же шифра.     

             

     Теперь я не казался дебильным сам себе на диспутах универсалистов. Наверное, и диспуты роботов были бы небезынтересны... Дель­фий­ские универсалисты выглядели уже заурядными бол­ту­нами, а мысли, которые возникали в про­ти­во­вес их речам, стали совпадать с замечани­­я­ми жрецов-арбитров. Но ведь три нуля в шифре вызывают ассоциации совершенно иного ро­да! А если здесь, как и везде, нуль равен бес­ко­неч­нос­ти?

      Вместе со мной с диспута вышел некий че­ло­­век с котиными усами.

      — Не правда ли, все эти искусства и раз­мышления не для нас?! — спросил  он.

       — Может быть, — неопределенно ответил я.

       — Конечно, не для нас! — отрезал усатый. —  Те дельфийцы, которых мы сейчас видели, не обращают внимания на эмоции. Для них главное — тончайшие нюансы ощущений. Та­ких ню­ансов вовсе нет. Это пошлая выдумка абуле­ма­нов. Главное — ряды эмомыслей. Мы сначала во времени и где-то после "потом" — в про­стран­ст­ве.

Котиноусый представился:

      — Иуда Прокариот, жрец второй ступени.

  Сверх того, выяснилось: он — житель отдаленной зоны Дельф и "очень-очень" старый знакомый... И-ты.

      Речи Прокариота пробудили во мне новые сом­нения. Я начал думать о своих хранителях. И в самом деле, что это за ангелы, если они во­все не ангелы?

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

П ч е л ы

   (локкаж)

         Там, где Айпейя в Апейрон

   впадает, эйхимбурконы тьмы

морозят мысль в колодцах.

  Каков смысл Дельф? Вот в чем вопрос! По­ле­ты внутри Улитки — для любознательно­сти низ­ших жрецов, но высшим ничего не надо, им все заранее известно. Их улыбки дву­смыс­лен­ны. Или они прикидываются? Об­ман — это и есть правда, иногда и лучше, чем правда. Реаль­­ный обман правдивее любой ис­тины, он есть, а истина исключительно предполагается.

     Я зашел в тупик и сразу понял: увеличение скорости мышления — не благо. Когда паук прядет быстро? Когда он умеет быстро прясть или когда у него есть из чего прясть? Мне прясть было не из чего.

     Как-то подействовал на меня Иуда. Многое сделал прозрачнее. Я дав­но присматривался к своим ангелам-хранителям, но безотчетно. Ви­дел и забывал пойманное в лицах. Не забывал, но нико­гда не считался с ним. Что едят ангелы?

Слишком мудрый лист засыхает, а сильно помудревший летит вниз. Это картина. Очень яркая картина. Откуда она? Словно слышу чьи-то слова: "Помудревший лист летит вниз..." У ли­стопадных деревьев не бывает очень старых листь­ев. Это моя мысль или опять чьи-то слова? Не много ли чести перестановкам па­мяти, вкрап­лениям реальности, называемой снами?

     Есть странности в мимике ангелов, в их ре­акциях, в их реакции на мои реакции... И к тому же все заняты деятельностью, которая никому не нужна... В таком случае, Дельфыгород­-­го­су­дар­с­тво, населенное подопытными кро­ли­ками, кроликами, жующими и играющими на барабане из собственной кожи. Ангелы — на­блю­датели! Кролики — наблюда­тели! А все ос­таль­ные  — свеженькая травка для них... Путаница мыслей!

      Но в Дельфах хотя бы молчат! В остальном мире довольны сказками: живое произошло от неживого, один вид от другого, везде про­гресс, везде — эво­люция. А вопрос "Зачем все это надо?" нелеп, поскольку-де всё — есте­стве­нный процесс, всё-де происходит само по себе...

Ангелы — роботы? Животные-конденса­торы? Паразиты, которые пьют росу мыслей и чувств? Люди умирают. Приходят. Уходят. Вода в океане испаряется, приходит с реками и до­ждем. Волны остаются. Люди умирают, прихо­дят. Уходят. Боль и радость остается. Не чувства — для существ, но существа — для чувств; жи­вите существа произво­дители вам ненужных ощущений, вам ненужных иллю­зий, плетите па­у­тину, цветите. Где ваши ле­пестки? Тычинки и пестики? Где нектар и амбро­зия, пыльца, сок, свет и цвет, биение существования? Прилетят пчелы и заберут вашу кажимость... Распадется мир никого и ничего. Вам дают его обман, дабы снять с вас сливки отношений...

     Куда летишь, пчелка медоносная? О ранней весне поразведать? Из царства воскового тридесятого? О вертоград моей сест­ры, вертоград уединенный... кому нард, алой и киннамон? Вечер, взморье, вздохи вет­ра?

     Радуйся — Сладим-река, Сладим-река те­чет, радуйся в Сладим-реке в Сладим-реке есть мед радуйся в Сладим-реке вещанье для души ра­дуйся к Сладим-реке к Сладим-реке спеши из потока из волны из приб­режных вязких трав из мятущейся луны из осоки и купав вечерним вьюн­ком я в плен захвачен недвижно стою в забытьи я — возник я — гляжу я — возник... душа — Элизиум теней что общего меж жиз­нью и тобою? рухнул купол Содома я вернулся к себе как статуи чей голос чужим не слышен сан крапивы лепестки мальвы сад темно-зе­ле­ный незримые точ­ки звезд час тоски невыра­зимой о чем он этот гул непостижимый? дай вкусить уничтоженья сны и тени сновидения в сумрак трепетно манящие все ступени усыпле­ния легким роем преходящие там близкое сердцу над оливами близ шумного каскада где роза южная гордится красотой ночные тени тени без конца к свету отдаленному станем мы про­зрачными и покинем там у входа покрывала на­ши мрачные еще темнее мрак жизни всемир­ной как после ясной осенней зарницы снился сон что сплю я непробудно что умер и в грезы погружен вдруг колокол и все прояснено сча­стье в этих звуках вот оно на дальнее клад­би­ще меня под них качая понесли на волне ли­кую­щего звука умчаться вдаль во мраке пото­нуть как вол­на обнажает утес странно видеть лицо людское я вижу взоры существ иных есть иные планеты где ветры певучие тише где небо бледнее травы тоньше и выше где прерывисто льются переменные светы но своей пере­мен­­но­стью толь­ко ласкают смеются я — легкий при­зрак меж двух миров там мы были когда-то там мы будем потом... дрожали ступени и дрожа­ли сту­пе­ни под ногой у меня в золотистом тумане утонули во мгле близ озера Обер в зачарован­ной области Вир в аллее Титанов в эти дни тре­петанья вулканов образом нетленной кра­соты нежней чем фея ласкает фею миг невоз­можного счастия миг от черно-белого мель­канья клавиш какие радуги луна ты плавишь... А ве­ревку все грызет черная и белая мышь по-над пропастью по-над лесом темный лес уто­ком тканья закатных веретен лазурных сил горючие цветы... белый саван брошен над болотами мерт­вый месяц поднят над дубравами ты пойди за­клятыми воротами ты приди ко мне с шальной пошавою тропа неизбежная на кру­том берегу вол­шебница нежная в вечер грозовой вышла жен­щина с ко­шачьей головой улыбается сладкая во мгле полночных волх­во­ва­ний яд несбыточных желаний в темном мире неживого бытия из тонкого фи­ала мечты порочные бесстыжие пахучие цвели на мяг­ких крыльях сон летал тревожен и пуглив... я — царе­вич с игрушкой в руках я — король зача­рованных стран жизнь живая Солнце мира — только я печальный ропот темный шепот не надо жить спокойно маленькое озеро как чашка полная водой бамбук совсем похож на хижину деревья словно море крыш оранжево-красное небо порывистый ветер качает кровавую гроздь ряби­ны... ты не сможешь двинуться и крикнуть блудница перекусит горло безмолвно под­нимаясь в тишину неисчислимые тысячелетья...

 

     Она быстро бегает, описывая круги, меняя направление. Окружа­ющие вовлекаются в танец, се­менят за ней. Это побуждает их к по­лету. На пря­молинейном участке пробега танцовщица делает виляющее движение брюшком... что это так красен рот у жабы? не жевала ль эта жаба бетель? вырвет внутренности из брюха шестипалая  челове­ческая — рука... а в полутемной детской тихо жутко из-за шкафа платяного медленно выходит злая крыса, смотрит, есть ли девочка в кро­ватке девочка с огромными глазами? Виляющий танец говорит о направ­лении к источнику взятка... кричат где сломан вяз где листьями оделась сикомора на расстояние указывает темп танца и наши тени мчатся сзади поспеть за нами не умея... рогорогое тменье теней полнится мутями все бы­тие полнится жутями сердце мое мы с тобой над волной голубой над волной берегов перебой и червонное солнца коль­цо... чем дальше источник взятка, тем больше энер­гии затрачено на полет к нему и тем медленнее темп танца... летучим фосфором валы нам осве­ща­ют окна дома я вижу молнии из мглы я — мо­рок мраморного гро­ма и возникают беги дней существований перемены как брызги беше­ных огней в водоворотах белой пены и знаю я во мгле лесов — ты злая лающая парка в лесу пугающая сов меня лобзающая жарко ...угол между направлением пробега и вер­тикалью будет равен углу между направлением на солнце и на источник взятка... как отблеском пор­фи­рородной пор­фиропламен­ной зари плывет мно­гобашенный город туманнодалекий где тусклые сумерки жутей прорезывали рогороги... нет ничего и ничего не будет и ты умрешь и рухнет мир и бог его забудет чего ж ты ждешь? боялся я что тайну вдруг открою за гранью бытия в струях Леты смытую в бледных Леты струях милая где ты милая? и вот в колодезь ужаса я глянул и утонул мрак оттуда прянул свечу задул протяжны рыданья в глухой пещере над сверкнувшим крестом дружный визг белогрудых счастливых касаток... ключ и капелла мадонны зеркало черное глухого агата мусикийский шорох лотос раз­рос­­ся вокруг всюду лотос на нашем пути мыслей без речи и чувств без названия нежно-тоск­ли­вые сны невидимый рой бледнокрылых без­молвных духов только отблеск только тени от незримого очами... черная вода пенноморозная меж льдяных берегов в сияющий Эдем от­во­рен­ная дверь вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос.

 

      Клоп велиа курренс ориентируется всегда на юг, по солнцу. Он учитывает передвижение солнца и когда ориентируется по искус­ственному источнику света; угол между осью его тела и направ­ле­нием стимула меняется в те­чение дня. Насекомое направляется влево от источника све­та утром, пря­мо на него в се­ре­дине дня и вправо во второй по­ловине дня. На вертикальной поверхности клоп пол­зет вверх и вправо утром, вверх и влево во второй половине дня.

     Приди ко мне о ночь и мысли потуши парки дряхлые прядите я верю только в голубую недосягаемую твердь дальнего грома все ближе все ближе раскаты грех везде со мною как тихий ангел к востоку все к востоку летит моя душа к востоку все к востоку стремление земли... Рабочие пчелы перерабатывают в зобе цветочный нектар в мед, которым они наполняют ячейки. Пыльца пристает к во­лос­кам. Затем пыль­ца собирается ножками с различ­ных частей тела. Будто все напрасно что мы просим страстно что мелькая ясно манит нас во сне тщетно пышного рассвета сердце трепетное ждет пропадет денница эта это солнце не взойдет молюсь и каюсь я и плачу снова и отрекаюсь я от дела злого у поэта два царства одно из лучей а другое безмесячной ночи темней вечность бес­страстно играет минут­ными снами мы только атомы жиз­­ни случайные мира печального гости минутные на том берегу наше счастье взойдет устав по лазури чертить огневую дугу... со щеточки пыльца поступает при потирании ножек в корзиночку на голени задних лапок... мы саламандры блеск огня белая роза ды­шала на тонком стебле девушка вензель чер­тила на зим­нем окне я не в силах восторга мечты превоз­мочь предчувствие разоблачает тайны объемлет вас непересказный тре­пет... волна на миг отбежала среди маленьких ра­ко­вин розовеют лепестки опавшие хаги...

 

 

     Стены дельфийского Храма вечности украше­ны изображением кривогранных многомерных пчелиных сот. Кто поверит, что эти изо­бра­жения символизируют накопление знаний! Дель­фам, как и Вечной цивилизации, знания не нужны...

 

      Звезды закрыли ресницы ночь завернулась в туман тянутся чрез вереницы в сердце любовь и обман тени забытой упреки ласки недавней обман фиолетовые руки на эмалевой стене полусонно чертят звуки в звонко-звучной тишине в жемчугах дрожат березки черно-го­лые вечера эта область чьей-то грезы это призраки и сны гаснут розовые краски в бледном облике луны и на празднествах все сказки ликом смерти смущены... в сердце надежды нездеш­ние кто-то навстре­чу бегу сумерки сумерки вешние крики на том берегу... мне открылось что времени нет что недвижны узоры пла­нет... я закрою голову белым за­кричу и кинусь в поток и всплывет качаясь над телом благовонный речной цветок... стала душа угнетенная тканью морозной зимы запевающий сон зацветающий цвет исчезающий день погасающий свет зарево белое желтое красное крики и стон вдалеке заревом ярким и поздними криками ты не нарушишь мечты смотрится призрак с очами великими из-за людской суеты... странных и но­вых ищу на страницах старых испытан­ных книг грежу о белых исчезнувших птицах чую оторванный миг над миром полыхает огнем закат алеют лотосы кренясь друг к другу как пьяные водою их качает... если б с ветром вспорх­нуть на тысячи ли оторваться я мог от земли если б мог я срубить на луне гуйхуа с беззаботно звучащей листвой... вечереющий сумрак поверь мне напомнил неясный ответ жду внезапно отворится дверь набежит исчезающий свет заповеданных лилий прохожу я леса полны ангельских крылий надо мной небеса непостиж­ного света задрожали струи... Из пыльцы возникает так на­зы­ваемая обножка. Прилетев в улей пчела снимает обножку при помощи особых шпор на второй паре ножек подошла и накрыла псал­тырь на страницах осталась душа вот предчувствие белой зимы тишина колокольных высот и стало ясно кто молчит и на пустом седле смеет­ся глухая ночь кругом тоскует непого­да туман сгу­щается погасли фонари глухая ночь кругом глухая без исхода без яркой полосы спасительной зари.

     На брюшке у пчелы находятся воскоотделительные железы. Образу­емые ими маленькие пластинки воска снимаются особыми щип­чиками и используются для построения сот... серая нудная мгла снова как прежде кругом снова как прежде вползла в старый заброшенный дом... снова как прежде рушится небо... венчанный бо­жий серп властительный Атилла пою тебя всей страстью слабых уст... я не ведаю сна я не знаю утех... видит в бурю мой призрачный взгляд слов­но звон похорон мой протяжный призыв прозвучит над холмами зыбей и домчит к берегам рав­нодушный прилив только щепы изломанных рей куда иду я? о если знать бы я только путник лишенный сил в краю где ведьмы справляют свадьбы и бродят в поле среди могил когда спа­сенья нет лишь он не отступает лишь он це­литель мук священный Алкоголь я мчался по волнам морским громады вставали кругом я видел скелеты людей и храмы умерших богов ты в зареве веков как сфинкс на чер­ных плитах владыка гордых снов священный Алкоголь...

     С наступлением тепла в улье начинается интенсивная деятельность пчел. Они строят ячейки сот. Наполненные медом ячейки запечатываются воском... в юности я вожделел вина и женщин к зрелым годам не пьянит ни вино ни ласка в сон как в мечеть у порога оставив туфли каждую ночь забыв про себя всту­паю в башне спящей в башне желтой громкий колокола звон последний луч на минарете крылом тяжелым стерла ночь; клубясь ползет червивый и дымный ворох туч мертво рудеют ивы в этот час люди ближе к смерти только странно живы цветы в это мертвое мгновенье эта пасмурная нота жутко будит в нас сомненье и предчувствие чего-то... Некоторые омма­тидии глаза пчелы отличают поляризованный свет от неполяризо­ван­ного такой же яркости... кто к окну приникающий созерцанья нестрогого не выдерживал взгля­дом и смеялся навзрыд чей скелет сотрясается в башне мертвого озера и под замком запущенным кто прекрасный зарыт? Я властно ма­ню в глубину где каждый воздушно удвоен где все причащаются сну где даже урод­ливый строен как по реченьке выходил крут берег как по бережку растет част ракитов куст как на кус­тике сидит млад ясен сокол во когтях-то он дер­жит черна ворона... А чтобы она не запела о прежнем он белую птицу мою убил промолвил войдя на закате в светлицу черных ангелов крылья остры скоро будет последний суд и малиновые костры словно розы в снегу цветут.

 

      Если ангелы — это пчелы-медоносы, то что они собирают? Ясно одно: контакт с подопечным для них — обеденный стол...

 Я по первому снегу бреду в сердце ландыши вспыхнувших сил может вместо зимы на полях это лебеди сели на луг кто-то сгиб кто-то канул во тьму уж кому-то не петь на холму листья падают листья падают стонет ветер протяжен и глух здравствуй ты моя черная гибель я навстречу тебе выхожу песню отмщенья пропоют мне на том берегу когда ночью светит ме­сяц когда светит черт зна­ет как сердце остыло выцвели очи синее счастье лунные ночи и кого-нибудь зарежу под осенний свист облака ла­ют ревет златозубая высь пою и взываю господи отелись! новый Содом сжигает Егудиил новый из красных врат выходит Лот...

     Наступает третий период — брачный полет, "проигра" молодой сам­ки и трутней, в результате которого матка оплодотворяется. Се­бе ка­жусь владычицей Египта когда сжимаешь ты меня в объятьях Мое унес ты сердце в Гелиополь и я ушла к деревьям рощи Всевышнему Владыке посвященной в Мемфис хочу попасть и богу Пта взмолиться блистая красотой ликует золотая и на земле светло вдали Мемфис как чаша с померанцами поставлен рукою Бога...

      Амнионы клопов являются сильными яда­ми, проникающими в ткани через хитиновые покровы и стенки трахей. Они вызывают паралич, а в больших дозах — смерть жертвы. Амнион клопа Скаптокорис дивергенс содержит пропаналь, бутаналь, метилфуран, хиноны. Твои губы влажны властитель силы несравненны дела твои многомощный раздави скорее осла который ревет нам на погибель... Пусть журавлиха завидев черную тучу расправляет ослепительно белые крылья — мира нет для сильного духом бхикшу, вокруг личинок собачей аскариды Токсокара канис, более приспособленных к тканевому паразитизму, также про­исхо­дит воспаление, но образующиеся капсулы не отличаются от кап­сул вокруг инородных тел. И лишь во сне над этой жизнью рея себя тая цветка касалась бабочка-психея — ду­ша моя хорошо на зеленой луне там душа моя бродит во сне осторожно по трещинам дна как слепая ступает она а за нею зубчатая тень со ступеньки скользит на ступень. От оторванного жала рабочей пчелы исходит запах бананового масла. Дней бык пег медленна лет арба наш бог — бег сердце — наш барабан людям страшно — у меня изо рта шевелит ногами непрожеванный крик на бабочку поэтиного сердца над лбом расцветивши крыло попугая. Когда медоносная пчела жалит врага,вместе с ядом она выделяет торибон, запах которого вызывает ярость осталь­ных пчел. О Бо­же Боже ты ль качаешь землю в снах созвездий светит пыль на наших во­лосах шумит небесный кедр через туман и ров где на тугих ветвях кусал их лунный рот. С наступлением тепла матка начинает класть по 1000 яиц в сутки. Свет от розовой иконы на златых моих ресницах пусть не я тот нежный отрок в голубином крыльев плес­ке сон мой ра­достен и кроток о нездешнем перелеске. Торибон секретируется двумя груп­пами одноклеточных желез, протоки которых открываются на наруж­ной поверхности ква­д­ратных пластинок, представляющих собой ­из­ме­нен­ные боковые части девятого тергита брюшка. А для того, чтобы выделить эпа­гон самки американского таракана Перипланета американа, око­ло 10 тыс. самок этого ви­да дер­жа­ли в течение 9 месяцев в спе­ци­аль­ном сосуде. Вы сю­да к пещере критяне мчитесь к яблоневой роще к священным нимфам где над алтарями клубит­ся облак смол благовонных! Там на луговине цве­тущей стадо веет ароматами трав весенних сладостным ды­хань­ем аниса льет­ся вздох медуницы.

 

 

     Принять решение после появления необычных просветлений не удалось — появилась И-та с ее способностью читать мысли:

      — (Ну и ничего, мол, особенного.) Нет обмена меж­ду кастами жрецов, нет обмена знаниями меж­ду прошлым, будущим и настоящим. Преемственность случайна и формальна, а главное всегда стирается... Касты жре­цов соответствуют разным временам, Веч­ная циви­ли­за­ция — вневременности...

            Снаружи в стену шлепнуло. Порыв ветра рас­крыл все двери. Не новое ли нападение лета­ю­щих моллюсков?

      И-та безучастно продолжала:

      — В беракотовых скважинах Магальской, Антильской и Александрийской библиотек —  много доантичных рукописей, но среди